Книга Большая Любовь отца-одиночки, страница 40 – Ирина Ордина

Вопрос обжигает не хуже раскаленного железа. Кажется, что воздух в комнате выкачали насосом, и я задыхаюсь. Зачем она спросила? Зачем? Мозг выдает картинку. Яркую и четкую до тошноты.

Я тихо открываю дверь квартиры. Аня сказала, что они с Дашей пойдут по магазинам, а на дневной сон приедут сюда. Решаю сделать сюрприз любимым девочкам и ухожу с работы после обеда.

Иду в комнату, глупо улыбаясь, в руке плюшевый мишка для Даши. Предвкушаю радостное удивление. А потом… Потом вижу их.

Аня грудью лежит на спинке дивана. Ее блузка расстегнута. А сзади со спущенными штанами стоит мужчина. Он жестко берет мою постанывающую от удовольствия жену. Но самое страшное, что в двух шагах, на ковре перед диваном, сидит Даша. Моя двухлетняя дочь. В одной пижамке, с растрепанными волосами. В руках у нее кукла.

Даша будто бы не обращает внимания на мать. Но она все видела. ВСЕ ВИДЕЛА!

В горле встает ком. Ненавижу вспоминать это. Ненавижу! Я с силой сжимаю кулаки. Слова вылетают обломками льда.

– Хочешь знать, почему? Потому что я зашел домой и застал ее с другим! – хриплю я, голос срывается. – А Даша… Моя маленькая дочь сидела в двух шагах от них. Сидела и смотрела, как ее мать… Она не плакала, понимаешь? Просто сидела и играла. А они… будто не замечали ребенка. Как ни в чем ни бывало. Твари!

Со всего маха заряжаю кулаком по стеллажу с книгами. Задеваю статуэтку дурацкой балерины, даже не знаю, откуда она здесь взялась. Звон фарфора похож на звук разбившихся надежд. Как отреагирует Люба на мое признание? Не знаю, но я должен был сказать. Отношения начинать со лжи я не собираюсь.

Я стою, тяжело дыша, и смотрю на Любу. Она сидит на диване, вцепившись пальцами в обивку. Лицо ее белое, как фарфор разбитой статуэтки. Глаза – огромные, полные не страха, а чего-то гораздо более горького.

Меня немного отрезвляет боль в сбитых костяшках, с удивлением обнаруживаю кровь. Люба подходит, берет меня за руку и тихо, с пронзительной бережностью, говорит:

– Дай. Я обработаю.

В этих простых словах для меня звучит принятие. Люба не лезет ко мне в душу. Она просто признает мою боль и предлагает помощь. Я не отвечаю, не отнимаю руку, но мне впервые за много лет становится легче.

– Спасибо, – я обнимаю Любу и шепчу ей в макушку.

Это короткое слово вмещает в себя больше, чемвсе признания. Я впервые будто позволяю кому-то другому нести часть моего груза. Тяжелый камень, что годами давил на душу, становится легче. Ведь теперь его вес делится на двоих.

Люба

Я с трудом осознаю, что говорит Дима. Во рту появляется привкус медной горечи. Весь жар, все безумие, что пылало в крови, мгновенно превращается в лед. Я представляю, как маленькая девочка сидит на полу, а ее мать… Этот образ выжигает меня изнутри. Не измена, нет! Взгляд ребенка. Испуганный и беспомощный.

От жалости сердце сжимается так, что трудно дышать.

Аня, как ты могла? Я с детства помню тебя ангелом с золотыми кудряшками. Но ангел оказывается с гнилым нутром. Меня накрывает ужасом от чудовищной жестокости. Как можно было… при ребенке… Это не просто предательство. Это надругательство над всем святым – над доверием дочери, над безопасностью дома, над самой сутью семьи.

В какой-то момент у меня возникает мысль: а вдруг Гораев все-таки врет? Я смотрю в его глаза и понимаю, что нет. Я вижу отблеск незаживающей раны от предательства, ярость и опустошение.