Книга Жестокий спор, страница 34 – Мария Владимирова

Такой как она рядом нужен надёжный, крепкий, чтоб как за каменной стеной за спиной его была, чтоб чувствовала и уверена была, в любой ситуации он на ее стороне, иначе сломается. Не сама, нет, сломает тот, кто не оценит, не защитит, тот, кто предаст.

Я предал и не защитил, сломал. Не действиями, не оскорблениями, нет, сломал тем, что струсил и не признался вовремя.

Хочется курить дико и творить дичь, но я и так натворил ее херову тучу.

Закрываю глаза вижу карусель из ярких светлых вспышек, меня словно в воронку затягивает, мутит.

— Э-э-э, с тебя хватит! — замечая мое состояние, вырывает бутылку Сереня.

— Че жалко? — тяну обратно, заливаясь спиртным снова.

— Друг как никак! — хмыкает Сереня, пьянь сентиментальная.

— Урод, трус! Вот кто твой друг!

— Нахуй иди, а! Задолбал уже! — цедит сквозь зубы Брусыч, вытаскивая откуда-то сигареты.

Затяжка, вторая, мутит еще сильнее, а легче не становится. Тошнота подкатывает все сильнее. Перебрал лихо! Пытаюсь подняться.

— Че ты как девка, Темыч! Пошли к ней, поговорим, я скажу, что все это дичь.

— Говорил уже, не верит. — снова плюхаюсь на задницу, с одной рукой, оказывается, вообще не удобно.

— Может мне поверит.

— Бля, вот ты дебил, Сереня, надо, чтобы мне верила!

Снова пытаюсь встать, опираясь на друга, получается.

— Ну а ты себя на ее место поставь, — не унимается он.

— А ты че в адвокаты заделался? — скалюсь,потому что задолбался, и детский сад этот тоже задолбал! Не привык я бегать за юбкой.

— Завтра протрезвеешь, по- другому запоёшь! — не унимается друг.

— Да иди ты! — толкнув его в сторону, пытаюсь самостоятельно двигаться.

Не помню дальше ни хрена. Чувствую, как кто-то просунув голову мне под руку, ведет, как сигареты, кто-то дает, прикуривает мне, не вижу кто, плывёт все.

Наконец голова моя касается подушки, с ног кто-то снимает обувь, потом штаны стягивает, снова сажает, помогает снять футболку. К головокружению и периодически подступающей тошноте, добавляется сильнейший озноб.

Чувствую, как одеялом меня закрывают, мягкое, но в то же время теплое, обволакивает, расслабляет, помогает провалиться в тёмную бездну и отключиться.

Прихожу в себя утром, с жуткой головной болью и диким сушняком. Еле разлепляю глаза, мысленно стону.

Я в Галькиной комнате, в ее кровати, голый с@ка, абсолютно голый. Рядом на табуретке, стоит стакан с водой и таблетка, не знаю, что за лекарство, но все равно заглатываю, прежде, чем присосаться к воде.

— Очухался, — усмехаясь, говорит Сорокина, когда в комнату заглядывает, — Иди, я тебе бэпэшек запарила, полегчает, если поешь.

— Как я здесь оказался? — оторвавшись от стакана рычу.

— Шёл, шёл и пришёл! — пожимает плечами и уходит. Поднимаюсь, ищу одежду, а ее нет, замотавшись пледом, следую в кухню.

Галька возится у плиты, будто все нормально.

— Одежда где?

— Сохнет. Да ты ешь давай, легче будет.

От запахов сводит желудок, вроде и не полезет в меня еда, а все равно тянусь за ложкой.

— М-м-м, — закатываю глаза, когда первая партия бульона оказывается у меня внутри, — Спасибо.

— Ешь, мне только в радость, — довольно улыбаясь, усаживается рядом, — Я скучала.

— Галь не начинай, а.

— Как знаешь, — встает из-за стола. Ведёт себя дальше равнодушно, обыденно.

Доедаю, правда легчает, благодарю и иду во двор за одеждой. Черт! Все висит у передних ворот, можно сказать, что на улице.