Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 111 – Чулпан Тамга

Кирилл Левин ждал их.

Он сидел на ящике из-под оборудования прямо напротив своей машины, в позе человека, созерцающего произведение искусства, которое вот-вот оживёт. На коленях у него лежал раскрытыйстарый том в кожаном переплёте, потёртом по углам. Он не читал. Просто смотрел на кристалл. И улыбался — не победной или зловещей улыбкой, а мягкой, почти отеческой, как смотрят на спящего ребёнка, зная, что ему снится что-то прекрасное.

Услышав их шаги, он медленно поднял голову. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Только лёгкая, вежливая заинтересованность, будто к нему зашли соседи за солью, а не враги, чтобы сорвать все его планы.

— Я знал, что вы вернётесь, — сказал он, закрывая книгу с тихим шуршанием страниц. Голос его был спокоен, почти ласков. — Рациональность, столкнувшись с тупиком, всегда обращается к иррациональному. В вашем случае — к попытке диалога с тем, кого вы считаете иррациональным. Ирония, да? Вы пришли спорить с чумой о её моральном облике.

— Мы пришли не дискутировать, Левин, — начал Артём, останавливаясь в нескольких метрах от него. Он старался говорить твёрдо, поставив ноги на ширине плеч, как учили на курсах по деэскалации конфликтов, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — Мы пришли потребовать, чтобы вы прекратили это безумие.

— «Потребовать»? — Кирилл мягко улыбнулся, отставив книгу в сторону. — Интересный выбор слова. Оно подразумевает, что у вас есть власть требовать. Но, насколько я вижу, власти у вас нет. Ваш Институт вас отринул. Ваши протоколы бессильны перед тем, что я создаю. Что же осталось? Моральное превосходство? — Он покачал головой, и свет кристалла скользнул по его идеально подстриженным волосам. — Оно не работает на тех, кто считает мораль условностью, социальным договором для слабых. А я, позволю себе заметить, себя к слабым не отношу.

— Работает страх, — встряла Вера. Её глаза горели холодным огнём, в котором смешались ненависть, отчаяние и та самая ярость, что заставляет биться в клетке. — Страх последствий. Ты же не дурак, хоть и прикидываешься пророком. Ты понимаешь, что произойдёт, когда твой «вирус» вырвется наружу. Это будет не освобождение. Это будет бойня без правил и без конца. Люди начнут желать друг другу смерти, богатства, любви — и всё это будет сбываться буквально, мгновенно, без фильтров! Город разорвёт на куски в первый же час! Ты построишь не царство свободы, а ад на земле, где каждый будет богом для соседа и добычей для следующего!

Кирилл слушал еёвнимательно, слегка склонив голову набок, как профессор, выслушивающий смелую, но наивную гипотезу студента-первокурсника. Его пальцы мягко постукивали по колену, отбивая невидимый такт.

— Бойня… — повторил он задумчиво, растягивая слово. — Жестокое слово. Эмоционально заряженное. Но разве то, что происходит сейчас, не бойня? Медленная, тихая, бюрократическая бойня надежд? Разве каждый день ваш драгоценный Институт не убивает тысячи маленьких чудес, переводя их в безопасные, унылые, предсказуемые формулы? Вы берёте живое, трепещущее «хочу» и превращаете его в акт о выполнении услуги № 457-б. Вы называете это стабильностью, гармонией, общественным договором. Я называю это одним словом: морг. Морг для желаний.

Он встал, сделал несколько неторопливых шагов к установке, погладил ладонью одну из холодных медных труб. Жест был почти нежным, как прикосновение к любимому животному.