Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 114 – Чулпан Тамга

Он снова подошёл к ним, остановившись в шаге, на расстоянии вытянутой руки. Его лицо было серьёзным, почти торжественным. От него пахло дорогим одеколоном с нотками бергамота и холодного металла — странная, диссонирующая смесь.

— Вы стоите на перепутье, — сказал он, и его голос зазвучал, как голос оракула, вещающего с высоты. — За вами — система, которая исчерпала себя, которая боится собственных граждан, которая предпочитает безопасную, предсказуемую скуку любой возможности чуда. Она подобна старому, больному льву, который только рычит из своей клетки, но уже не может ни охотиться, ни защищать. Перед вами… неопределённость. Хаос. Тьма неизвестности. Но в хаосе, в этой самой тьме, есть потенциал. Жизнь, настоящая, буйная, непокорная жизнь, всегда начинается с хаоса. Порядок же, идеальный, застывший порядок — это смерть. Застывшая, неподвижная, безопасная смерть. Ваш Институт, ваш весь этот Хотейск с его регламентами и разрешениями — это прекрасный, чистый, хорошо проветриваемый морг. Красиво оформленный, с цветами на столиках и тихой музыкой из динамиков,но морг. А я предлагаю вам выйти на улицу. Где может быть дождь. Или град. Или ураган. Но где можно дышать.

Он посмотрел на Артёма, потом перевёл взгляд на Веру, изучая их лица, вылавливая малейшую тень сомнения, колебания.

— Я даю вам выбор. Последний, искренний выбор. Вы можете присоединиться ко мне. Не как подчинённые, не как пешки. Как соратники. Как архитекторы нового мира. Вы знаете систему изнутри, знаете её слабые места, её уловки. Вы умны, проницательны, у вас есть… уникальные инструменты. — Его взгляд снова скользнул по Морфию. — Вместе мы можем не просто взорвать старый, прогнивший мир. Мы можем помочь родиться новому. Направить первую, самую опасную волну хаоса не в слепое разрушение, а в созидание. Создать правила, которые будут рождаться из самой жизни, а не навязываться сверху. Или… — он развёл руки, как бы отпуская их, — вы можете уйти. Сейчас. Вернуться в свой уютный, предсказуемый морг. Сесть на свои стульчики, разложить бумажки. И наблюдать, как ваше царство мёртвых будет погребено под лавиной настоящей, живой, дикой магии. Я не буду вас останавливать. Не буду вам мстить. Вы… вы просто симптомы болезни старого мира. А с симптомами не борются. Их перерастают. Их оставляют в прошлом.

Он замолчал, дав своим словам осесть, впитаться, как яд. Гул установки, тяжёлый и монотонный, заполнил паузу, звуча как похоронный марш по тому миру, который знали Артём и Вера — миру трещин на асфальте, вонючих трамваев, бюрократических отписок и тихих, упрямых надежд, которые всё ещё теплились где-то в глубине.

Артём чувствовал, как его уверенность, его вера в систему, в регламенты, в осторожный, взвешенный, ответственный подход — всё это рассыпается в прах под тяжестью этой простой, чудовищной дилеммы. Левин был прав в диагностике. Система ИИЖ больна. Она порождает разочарование. Она методично, день за днём, убивает веру в чудо, заменяя её верой в процедуру. Но его лечение… его лечение было хуже болезни. Это была не терапия, а ампутация. Не исцеление, а призыв к всеобщему самоубийству во имя какой-то абстрактной «свободы».

Он посмотрел на Веру. Искал в её глазах поддержку, отпор, злость, что угодно — любой якорь в этом нарастающем шторме сомнений. Но она смотрела в пол, в пыльный бетон, испещрённый трещинами и пятнами машинного масла. Её плечи былиссутулены под невидимой тяжестью. Морфий лежал на них неподвижной, тёмной, почти жидкой тряпкой, и лишь слабое мерцание в его глубине выдавало, что он ещё жив, ещё слушает.