Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 115 – Чулпан Тамга

— Ну? — мягко, как будто боясь спугнуть, спросил Кирилл. — Что вы выбираете? Будущее? Или прошлое? Жизнь со всеми её рисками? Или смерть со всеми её удобствами?

Артём сделал шаг вперёд. Не к Левину. К установке, к этому пульсирующему чреву, готовому родить монстра. Он посмотрел на кристалл, на эти чёрные, живущие своей собственной, нечеловеческой жизнью прожилки. И в этот момент он понял, что все его аргументы, все его схемы и регламенты не имеют значения. Потому что это не дискуссия. Это исповедь одного безумия и молитва другого.

— Вы ошибаетесь, — тихо, но очень чётко, отчеканивая каждое слово, сказал он. Голос его больше не дрожал. — Вы говорите, что порядок — это смерть. А хаос — жизнь. Но вы путаете причину и следствие. Хаос — это не жизнь. Хаос — это просто хаос. Бессмысленный, беспощадный, всепоглощающий. Жизнь, настоящая жизнь, рождается не из хаоса. Она рождается на его границе. В той тонкой, хрупкой, невероятно сложной прослойке между полным, абсолютным беспорядком и мёртвым, окаменевшим застоем. Там, где есть и свобода творить, и ограничения, которые придают творению форму. Там, где желание встречается с ответственностью за него. Где «хочу» неизбежно, по-взрослому, спрашивает: «а что будет потом?», «а кому от этого больно?», «а стоит ли оно того?».

Он обернулся к Левину, и в его взгляде не было уже ни страха, ни ненависти. Была только усталая, бесконечная печаль.

— Ваша система, ваша «свобода», не даст жизни родиться. Она её задавит в зародыше самым первым, самым сильным, самым эгоистичным «хочу», которое окажется рядом. Не будет эволюции. Не будет роста. Не будет сложности. Будет диктатура. Диктатура первого крика, первого импульса, первого животного порыва. И это будет не освобождение. Это будет новая, ещё более жестокая и безысходная тюрьма. Тюрьма без решёток и надзирателей, где каждый сам себе и палач, и жертва, и стены, которые сдвигаются с каждым его же желанием.

Кирилл слушал, не перебивая, и на его лице, впервые за весь разговор, появилось нечто похожее на разочарование. Не злость, не ярость. Скорее, глубокая, почти философская грусть, как у учителя, которыйвидит, как способный ученик упорно цепляется за заблуждение.

— Красивая речь, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость. — Поэтичная. Полная высоких слов: «прослойка», «баланс», «ответственность». Но пустая. Вы защищаете абстракцию. Красивую теорию. А я предлагаю реальность. Грубую, неприглядную, пахнущую потом и кровью, но реальность. Вы боитесь её. Боитесь испачкать руки. И поэтому вы проиграете. Не потому, что я сильнее. А потому, что реальность всегда сильнее теории.

— Возможно, — согласился Артём. И в этот момент в его голосе, к его собственному удивлению, появилась странная, новая нота. Не уверенность фанатика. Не упрямство бюрократа. А что-то вроде смирения. Тихого, печального принятия. — Возможно, мы проиграем. Возможно, завтра в полночь ваш кристалл лопнет, и ваш вирус заполонит всё. Но мы хотя бы попытались. Попытались защитить не абстракцию. Не идею города, не концепцию общественного договора. А людей. Конкретных, живых, глупых, жадных, добрых, злых, скучных людей. И сам город. Его трещины на асфальте, его вонючие трамваи, его дурацкие новогодние гирлянды, которые мигают через раз, его глупые традиции и его тихие, упрямые, неистребимые надежды. Вы хотите его взорвать, сжечь дотла, чтобы на пепелище построить что-то новое, идеальное, свободное. А мы… — он обвёл рукой темноту цеха, будто включая в этот жест весь спящий за стенами Хотейск, — мы хотим его починить. Залатать дыры. Выправить покосившиеся заборы. Потому что он, со всеми своими недостатками, со всей своей бюрократией и скукой, — наш дом. И мы не готовы сжечь свой дом ради теоретически возможного, нарисованного на бумаге рая. Мы предпочитаем жить в реальном, неидеальном, иногда раздражающем доме. И защищать его. Даже если для этого придётся стать такими же бюрократами, какими мы его ненавидим.