Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 164 – Чулпан Тамга

Её собственное платье начало меняться. Ткань, ярко-синий атлас, стала бесконечно удлиняться, плодиться, выстреливая новыми складками, рюшами, бантами. Она не рвалась — она росла, наматываясь на девушку, как кокон шелкопряда.

Через секунду её было почти не видно под горой переливающейся материи, которая продолжала нарастать, становясь всё тяжелее, придавливая её к земле. Девушка билась в тисках собственной зависти, превращённой в удушающую роскошь.

У ребёнка лет пяти, которого отец держал на плечах, и который всего минуту назад радостно кричал: «Хочу все игрушки!», начало твориться нечто невообразимое.

Из-под гигантской ёлки, из теней между ларьками, из-под снега поползли игрушки. Но не настоящие. Искажённые, кошмарные пародии. Куклы с вытянутыми, как у голодных духов,лицами и слишком длинными руками, которые волоклись по снегу. Машинки с зубастыми решётками радиаторов и горящими красными фарами-глазами. Плюшевые мишки, чья плюшевость обернулась клочьями грязной шерсти, из-под которой торчали острые, проволочные каркасы.

Они двигались не как игрушки, а как насекомые, рывками, с неприятным шелестом и скрежетом. И все они ползли к ребёнку. Мальчик замер, его лицо исказилось ужасом, а потом он закричал — пронзительно, до хрипоты.

Его желание обладать всем обернулось кошмаром, где всем хотят обладать им.

Над всей площадью, из смеси запахов — жареных каштанов, глинтвейна, пота, духов и страха — начал конденсироваться гигантский, полупрозрачный образ. Он был похож на золотую монету, символ самого примитивного «хочу». Но монета была кривой, шершавой, будто отлитой плохим литейщиком в подпольной мастерской.

С её поверхности капала липкая, чёрная, как нефть, смола, которая, падая в снег, не застывала, а растекалась, испуская тяжёлый, сладковато-гнилостный запах чистой, неразбавленной жадности. Этот запах вызывал тошноту и головокружение.

Но это было только начало. Кошмар не ограничивался площадью. Артём, его сознание всё ещё частично связанное с ядром через дымящийся «Осколок», видел вспышки тревог по всему городу.

В спальных районах, где люди смотрели телевизор, из экранов начинали вылезать фигуры ведущих, но с раздутыми, гротескными ртами, вещающими о страхах зрителей. В больницах инструменты в руках у врачей начинали шевелиться, как живые, отражая скрытое отчаяние пациентов. В домах стариков из стен проступали тени давно умерших родственников, но не для утешения, а для упрёка.

Сырой Эфир, как ядовитый туман, проникал всюду, находя малейшую трещину в психике и вытягивая наружу самое тёмное, самое постыдное, самое неоформленное.

Это была не магия исполнения желаний. Это была магия уродства, магия буквального, гипертрофированного воплощения.

Кирилл, поняв, что не может навязать городу одно большое, прекрасное «хочу», решил дать волю миллионам маленьких, больных, уродливых «хочу». Пусть они сами себя сьедят. Пусть реальность погрузится в кошмар спонтанных, неконтролируемых материализаций.

Паника, на этот раз настоящая, животная, слепая, охватила площадь мгновенно. Пропало ошеломлённое спокойствие, испариласьтихая радость. Их сменил primal fear — древний, доисторический ужас перед непознаваемым и враждебным.

Люди метались, уже не видя друг друга, давя, сбивая с ног, пытаясь стряхнуть с себя кошмарные проявления своих же мыслей, которые цеплялись, как пиявки, душили, как удавы.