Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 168 – Чулпан Тамга

Детские смехи, которые на его слуху превращались в визг, потом в тишину, потом в навязчивый, монотонный стук.

Он чувствовал запахи, которых не могло быть — запах горящего сахара и гниющего мяса, запах свежей типографской краски и старой мочи, запах страха, который имел вкус меди на языке.

Он ощущал тактильные галлюцинации — по его коже ползали насекомые из света, его обжигал то холод, то жар, кости ломило, будто их выкручивали из суставов.

Боль была вселенской. Она не имела локации. Она была везде. Она была самим фактом его существования.

Он чувствовал, как горят синапсы, как трещат, ломаются нейронные связи, выстроенные годами обучения и опыта. Он слышал, как в его собственном черепе что-то хрустит, не физически, а на каком-то более глубоком, информационном уровне.

Это ломалась его личность. Артём Каменев, инженер, педант, человекправил, начинал рассыпаться.

Но он не отключался. Не позволял потоку смести себя полностью.

Где-то в самой глубине, в ядре его существа, работал его инженерный ум. Его педантичная, вышколенная годами дисциплина, его способность к анализу и систематизации — всё это, доведённое до автоматизма, работало теперь на пределе, на последнем издыхании.

Он не пытался понять этот хаос. Это было невозможно. Он лишь делал то, для чего был создан как специалист: он пропускал поток через себя. Как молниеотвод. Как трансформатор.

Он не мог его остановить. Но он мог… слегка изменить его характеристики.

Его сознание, превратившееся в чистое, безличное вычислительное устройство, начало на лету анализировать входящие данные. Искало паттерны не смысла, а структуры. Энтропийные всплески. Эмоциональные частоты. И пыталось их… сгладить.

Не отфильтровать — на это не было ни мощности, ни времени. Просто слегка приглушить самые резкие перепады, срезать самые острые, режущие «углы» искажённых желаний, немного выровнять общий фон.

Это была работа стабилизатора напряжения в сети, куда ударила молния. Бессмысленная с точки зрения спасения сети, но дающая лишние миллисекунды перед полным выходом из строя.

И этот сглаженный, но всё ещё чудовищный, всесокрушающий поток он направил туда — по только что расширенному до немыслимых пределов мосту. В то общее, синхронизированное пространство, что он делил с Верой.

Он был системой. Живой, страдающей, умирающей, но системой. И он выполнял свою функцию.

Вера приняла удар.

Когда поток, пропущенный через Артёма, хлынул в их общий канал, она вскрикнула — коротко, резко, как от удара ножом под ребро. Её тело выгнулось неестественной дугой, спина напряглась до хруста, пятки оторвались от земли.

Из её глаз, носа, ушей снова хлынула кровь, на этот раз тёмная, почти чёрная. Но она не отпустила жетон. Её рука, сжимавшая его, была как тиски.

Медный свет жетона, обычно тёплый и ровный, вспыхнул ослепительно белым, как будто металл раскалился докрасна, прожигая перчатку и кожу. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.

Морфий, жалобно скуля, обвился вокруг её головы, как живой, пульсирующий шлем. Его форма потеряла всякое подобие зверька. Он стал похож на клубок чёрных, мерцающих фиолетовым и медьюпроводов, вплетённых в её волосы, касающихся её висков, лба, затылка.

Он был её антенной. И её защитой. Он пытался — отчаянно, как может существо, рождённое из боли, — смягчить удар, взять на себя часть нагрузки. Но и он был не рассчитан на такое.