Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 57 – Чулпан Тамга

— Вы один живёте? — спросила Вера, осторожно делая шаг внутрь, оглядываясь. На столе стояла единственная тарелка с засохшими, почерневшими остатками какой-то пищи, возможно, каши. Никаких признаков присутствия другого человека — ни женских тапочек, ни одежды на вешалке, ни косметики, ни даже второго зубного стакана в ванной, дверь в которую была приоткрыта.

Михеев кивнул, уставившись в пространство перед собой, чуть выше телевизора. Он стоял посреди комнаты, руки опущены вдоль тела.

— Один. Она ушла.

— Кто ушёл? — мягко, но чётко спросил Артём, стараясь не спугнуть эту хрупкую, болезненную откровенность.

— Жена. Люда. — Мужчина произнёс это без эмоций, как констатацию погоды за окном. — Ушла. А мне... её так жалко.

Последнюю фразу он сказал с каким-то странным, болезненным упорством, словно она была мантрой, якорем, единственной фразой, удерживающей его от полного распада. Он повторилеё ещё раз, тише: «Мне её так жалко».

Артём и Вера обменялись быстрым, понимающим взглядом. «Мне её так жалко» — те самые слова из пролога, из той самой анонимной жалобы, с которой всё началось. Это была не метафора. Это был прямой цитат, выжженный в сознании.

— Когда она ушла? — спросила Вера, подходя чуть ближе, но не нарушая дистанции.

— Не помню. Давно. — Михеев медленно повернул голову к ним, но взгляд его скользил мимо, будто он смотрел сквозь них. — Я должен был... пожалеть её. Чтобы она осталась. Она говорила, я чёрствый, ничего не чувствую. Я так хотел... чтобы она поняла. Чтобы прочувствовала мою боль. Я попросил... того человека.

— Какого человека? — Артём присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, стараясь не делать резких движений.

— Красивый. Уверенный. Говорил тихо, но так... весомо. Сказал, поможет. Сделает так, чтобы она пожалела меня и осталась. Чтобы прочувствовала мою боль, как свою. Чтобы мы... соединились в этом. — Михеев замолчал, его глаза на мгновение сфокусировались на Артёме, и в их глубине плеснуло что-то ужасное — смутное, искажённое понимание. — Он что-то сделал. Со мной. С ней. А потом... она стала жалеть меня. Очень сильно жалеть. Плакала, обнимала, говорила, что никогда не оставит, что теперь она понимает, каково мне. Целыми днями сидела рядом, гладила по голове, смотрела такими... такими жалеющими глазами. А потом... она просто ушла. В один день. Не сказала ничего. И больше не вернулась. А я... я всё ещё её жалею. Мне её так жалко. Так жалко, что дышать больно.

Он говорил монотонно, но к концу его голос начал срываться, становясь тонким, детским. В глазах, глубоко на дне, плескалось не горе, а нечто более страшное — осознание кошмара, в котором он застрял, осознание того, что с ним сделали что-то непоправимое, вывернув его душу наизнанку и оставив гнить.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он достал стабилизатор, включил сканирование, наведя прибор на Михеева. Показания были... нетипичными, пугающими. Энергетическое поле субъекта не было разорвано или хаотично, как у парня на площади. Оно было структурированным, но структура эта была чудовищной. Вся его эмоциональная матрица, всё его пси-поле были сконцентрированы, сведены к одной, невероятно яркой и плотной точке — чувству жалости.Но не своей жалости к себе. Чужой. Жалости, которую он отчаянно хотел получить от жены. Это желание, «чтобы она меня пожалела», было усилено, искажено и материализовано Левиным. Оно стало чёрной дырой, которая поглотила все остальные чувства, все воспоминания, всю личность Павла Михеева. Оставив только бесконечное, навязчивое, беспредметное эхо — мантру «мне её так жалко». Это была не эмоция. Это был рубец на месте души.