Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 71 – Чулпан Тамга

— Мы знаем, что Левин готовит что-то ужасное, — вступила Вера, её нетерпение прорвалось сквозь слой осторожности. — Устройство. Машину. Которая может... взорвать всё это. Превратить желания людей в кошмар наяву. Мы нашли чертежи, компоненты...

Дед Михаил тихо засмеялся, и звук этот был похож на скрип старого дерева на ветру, на трение ветвей друг о друга.

— Взорвать? Нет, деточка, не взорвать. Слово-то какое громкое, военное. Он хочет его... растопить.

— Растопить? — не понял Артём, нахмурившись. Вера же, отчего-то, почувствовала, как по спине пробежал холодок, и не от мороза. Это слово — «растопить» — было тише, но страшнее и точнее, чем «взорвать». Оно подразумевало не мгновенный акт, а процесс, изменение состояния, необратимое и тихое.

— Растопить, — подтвердил старик, и теперь в его голосе зазвучали нотки неторопливого рассказчика, человека, который знает историю от начала до конца и может позволить себе рассказывать её с любого места. — Колодец — он как лёд на реке. Толстый, крепкий, зимний лёд. Он держит. Держит весь этот шум, всю эту беготню, все эти «хочу» и «дай», «люби» и «ненавидь». Пока все идут осторожно, вразброд, каждый своей тропкой, не скапливаются в одном месте — лёд держит. А система ваша, институтская, — он снова кивнул на Артёма, и в его взгляде не было осуждения, лишь констатация факта, — она как маленький, аккуратный ледокол. Пробивает аккуратные, безопасные дорожки, чтоб все по ним ходили и не раскалывали лёд вкривь и вкось, не создавали опасных напряжений. Работа нужная. Скучная, но нужная.

Он замолчал, давая им осмыслить, и в тишине снова завыл ветер, и где-то далеко, на краю площади, звякнул сорванный с крюка растяжки флажок.

— А Левин? — спросила Вера, уже почти зная ответ.

— А Левин считает, что подо льдом — живая вода. Чистая, сильная, свободная. И что лёд её душит, не даёт дышать, превращает в стоячее болото. И он хочет, чтобы все — все сразу — разом прыгнули в одном месте. Да ещё с криком, с надрывом, с таким «ХОЧУ!», от которого уши закладывает. Чтобы лёд треснул. Не просто трещинкой, а с грохотом, с разломом. И все провалились в эту воду. Холодную, тёмную, быструю, непредсказуемую. — Дед Михаил повернулся к ним, и его тёмные, глубоко посаженные глаза стали совсем серьёзными, почти суровыми. — Он думает, что они выплывут. Что отряхнутся, отогреются и станут сильными, чистыми, настоящими. Что исчезнет фальшь, исчезнут полутона. А они... большинство-то... они утонут. Сразу или не сразу. Потому что плавать в потоке собственных желаний, да ещё когда онивсе разом, неразборчивые, вырвались на волю... это не каждому дано. Это искусство. А река, деточки, она не разбирает. Она просто унесёт. В никуда. И будет тихо.

Артём слушал, замерши не от холода, а от щемящей точности метафоры. Его ум, привыкший к графикам и алгоритмам, мгновенно построил модель: Эфир Намерений — действительно напоминал бурную, полноводную реку подо льдом. Система ИИЖ — сложная сеть каналов, шлюзов, русло, направляющее энергию. А Левин хотел не разрушить реку, а уничтожить лёд, выпустить стихию, смывающую все искусственные преграды. И его устройство, получалось, было не бомбой, а... гигантским паяльником? Или своеобразным резонансным генератором, создающим ту самую критическую частоту вибрации, от которой лёд теряет структурную целостность.