Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 72 – Чулпан Тамга

— Его устройство... оно и есть тот самый прыжок? «Тот самый крик?» — спросил он, стараясь сохранить терминологию старика.

— Должно быть, — кивнул Дед Михаил. — Что-то, что громко крикнет «ХОЧУ» от имени всех сразу. Не от себя — он-то как раз тихий, — а от их имени. Использует их же силу, их же накопленную за год тоску и злость, как дрова для костра. И лёд не выдержит. Потому что лёд — он ведь не вечный. И держится он не только от мороза. Он от тепла держится.

— От тепла? — переспросила Вера, сбитая с толку. Артём тоже насторожился: с физической точки зрения это было абсурдно.

— От простого человеческого тепла, — пояснил старик, и в его глазах мелькнуло понимание их непонимания. — От тихих желаний. Не «хочу замок и яхту!», а «хочу, чтобы ребёнок не болел». Не «хочу её любви любой ценой!», а «хочу, чтобы мама хоть раз сегодня улыбнулась». Не «стать знаменитым», а «чтобы меня просто заметили». Эти желания — они маленькие, робкие. Они как то самое слабое зимнее солнышко, что светит, но почти не греет. Но их много. Они греют лёд изнутри, не дают ему стать хрупким, стеклянным, ломким. Они делают его... эластичным. Живым. А громкие, жадные, обидные, искажённые «хочу» — они как трескучий мороз. Лёд от них на поверхности крепче становится, да, твёрже. Но и жёстче, хрупче. В нём внутреннее напряжение копится. И если в такой мороз ударить чем-то тяжёлым в одно место... - он неожиданно резко хлопнул ладонями, и звук вышел сухим, гулким, как выстрел. — Треснет. И трещина пойдёт не туда, куда нужно, а кудазахочет. Разорвёт всё.

Артём молчал, мысленно листая отчёты «МЕЧТАтеля». Да, статистика: подавляющее большинство желаний, обрабатываемых системой, были именно «тихими». Бытовыми. Скромными. И именно они, как теперь понимал Артём, создавали стабильный, ровный, «тёплый» фон, на котором ИИЖ и работал. А яркие, искажённые запросы, которые часто требовали вмешательства и подавления, — они действительно были похожи на аномалии, на «морозные узоры», красивые, но опасные, способные стать концентраторами напряжений, трещинами. Левин, выходит, собирался не создавать новые «морозные узоры», а использовать уже накопленную в них энергию отчаяния и обиды для удара по «льду».

— Значит, чтобы остановить его, нужно... укрепить лёд? Усилить его? — предположил он, возвращаясь к инженерной логике.

Дед Михаил медленно, с грустью покачал головой.

— Укрепить нельзя. Лёд — он живой, пока река течёт под ним. Его можно только... напомнить ему, что он тёплый. Что под ним — не бездна, не пустота, а река. Та самая, которая была всегда. Живая. Которая течёт, несмотря ни на что, и несёт в себе всё: и радость, и горе, и тихие надежды, и громкие страсти. Но она — цельная. И лёд — её часть, а не тюрьма.

Старик замолчал, покопался в глубоком кармане своей телогрейки, что-то там нащупывая. Наконец, он достал и положил на свою ладонь, покрытую коричневыми старческими пятнами и глубокими морщинами, похожими на карту неизвестной местности, и протянул им.

Это был трамвайный жетон. Старый, советский, из жёлтого, похожего на латунь металла, потёртый до идеальной гладкости по краям, так что они слились в ровную, скруглённую линию. На одной стороне едва читалось рельефное, стилизованное изображение трамвая. На другой — какая-то стёршаяся почти полностью надпись, возможно, «Гор. трамвай» или что-то в этом роде. Он был тёплым от кармана и, казалось, слегка вибрировал, но, возможно, это было просто от дрожи в руке старика.