Книга Чайная «Лунный серп», страница 98 – Стейси Сивински

С приближением первого снега она все больше боялась увидеть эти намеки на грядущее. Если она не отвернется достаточно быстро, то заметит отблески пайеток или учует аромат свеженарезанной бумаги. Эти видения и запахи были такими чуждыми магазину, что Энн не смела задуматься о том, что они могут означать. Но дни все шли, и эти знаки продолжали появляться всякий раз, когда она сталкивалась с Вайолет или клала руку на плечо Беатрикс, и девушка начинала подозревать, что не у нее одной есть секреты.

Поначалу эта мысль ошеломила Энн. Они с сестрами делились всеми надеждами, страхами и мимолетными впечатлениями с момента, как научились разговаривать, а о переменах в настроении сообщали даже без слов. Она пыталась отбросить это подозрение, но привкус жженного лимона и кислинка винного камня еще долго оставались на ее языке после разговора с ними. И постепенно она приняла то, что они тоже могут скрывать какие-то фрагменты своих жизней от посторонних глаз, как и она.

Но каждый раз, когда Энн подумывала спросить сестер о том, что они прячут, узы связывающего заклинания грозили воспользоваться ее рассеянностью и начать слабеть. Казалось, вся ее энергия уходила на то, чтобы вновь и вновь завязывать узлы.

И хуже всего был страх – если оковы окончательно спадут, она может и не захотеть накладывать их обратно.

Она начинала понимать, как себя чувствует птица, которой подрезали крылья – подавленной и мечтающей воспарить ввысь.

Пробежав дрожащей рукой по волосам, Энн задумалась, когда у нее появилось чувство, что ее тянут назад? С появлением новых сил или оно было всегда? Будучи ребенком, она научилась сдерживать свои способности, чтобы не выделяться на фоне сестер, и привычка стала настолько сильной, что Энн даже перестала о ней задумываться. Делать паузы, чтобы идти со всеми в ногу, стало инстинктом, таким же отлаженным, как тиканье крошечных стрелок ее часов.

Когда их мать ушла в мир иной, Энн продолжила сдерживаться на благо Вайолет и Беатрикс, но еще начала брать на себя дополнительный груз, который они не могли нести. Скорбь от потери родителей была тяжким бременем, и именно Энн сделала шаг вперед и предприняла все возможное, чтобы следующая глава их жизней началась чистого листа. Она позволила Беатрикс задерживаться в кабинете, хотя им нужна была пара рук в передней части магазина, и не беспокоила Вайолет, когда та терялась в своих грезах.

Энн примерила на себя, образно выражаясь, туфли матери и обнаружила, что, хотя пальцы немного теснило, а кожа слишком глубоко врезалась в ее лодыжки, она могла ходить в них ровно столько, сколько требовалось.

Но каким-то образом все начало меняться. Хотя Энн не могла точно определить момент, когда это произошло, у нее появилось желание, чтобы Вайолет и Беатрикс начали подстраиваться под ее шаг, а не наоборот. Ее голос стал более напряженным, чем обычно, когда она просила Вайолет присмотреть за посетительницей, стоявшей у двери, и она не бросалась к столику Беатрикс так же быстро, как прежде, когда замечала, что сестра мучается, подбирая правильные слова, чтобы успокоить клиентку, напуганную знаками на дне ее чашки.

И в конце дня, когда она в одиночестве направлялась в гостиную и пыталась затянуть ослабевшие ленты на запястьях, Энн терзалась чувством вины. Когда она потеряла силу, необходимую ей, чтобы держать всех троих вместе? Как она может быть такой эгоисткой, подвергая сомнению свои обязанности, когда ей требовалось защитить то, что было дороже всего ее сердцу?