Книга Наследница замка Ла Фер, страница 108 – Юстина Южная

— Ваше величество, кажется, вы выражали желание поскорее приступить к ужину.

Голос раздался откуда-то из-за спины короля. Был он высоким, серебристо звенящим и полным обволакивающей ласки. И его обладательница не замедлила ступить пред наши очи.

«А, так вот ты какая, госпожа Анна де Пислё», — мысленно улыбнулась я.

Будущая герцогиня д’Этамп и нынешняя всесильная фаворитка Франциска I внешне являла собой воплощение скромности и благочестия. Однако, если все, что я знала о ней из истории, было правдой, то доверять этим безмятежным глазкам и белому кукольному личику я бы не стала ни на грош. Постоянные интриги, борьба за власть, бесконечное влияние на короля и такие же бесконечные капризы — все это была она, молодая мадемуазель из обедневшего дворянского рода, вознесшаяся на Олимп благодаря матери Франциска I и благополучно низложившая свою благотворительницу, едва та стала мешать ее планам.

Анна пользовалась своим положением совершенно беззастенчиво. Чего стоила одна только история с золотом графини де Шатобриан! Свергнув с пьедестала прежнюю любовницу короля, Анна не ограничилась этим, а потребовала, чтобы графиня вдобавок вернула Франциску все подаренные им драгоценности. Оскорбленная Франсуаза де Шатобриан собрала золотые украшения и… отдала их на переплавку, в итоге вручив его величеству увесистый драгоценный слиток. «Не желаю, чтобы мои украшения с гравировкой, подаренные мне в знак любви, носила другая женщина»,— гордо написала она в приложенной к слитку записке.

Забавно, что спустя пару десятилетий бумеранг благополучно вернулся к самой госпоже де Пислё: Генрих II, сменивший на престоле своего отца, отобрал подаренные прежним королем бриллианты у Анны, чтобы вручить их уже своей любовнице, небезызвестной Диане де Пуатье.

Впрочем, здесь этой драме еще только предстояло разыграться. А возможно, она и вовсе не случится. Но в это я, наблюдая сейчас за госпожой де Пислё, не верила. Слишком много скрытой хитрости в этих прекрасных очах, слишком сильна в них жажда власти. Похоже, местной Анне предстояло повторить путь своего двойника в нашем мире.

Меж тем госпожа де Пислё мягко возложила ручку на локоть царственного возлюбленного, и тот мгновенно прекратил сверкать глазами в сторону Каролины.

— Да-да, моя голубка, мы уже идем, — проворковал тот, чувственно взирая на свою юную фаворитку. Затем, на мгновение обернувшись к герцогу и ко мне, Франциск бросил нам обоим разом: — Жду этот ваш невероятный напиток у себя на столе. Поговорим после ужина.

И мурлыкая себе под нос: «Был день, в который, по Творце вселенной скорбя, померкло Солнце…»[2] — король прошествовал к своему громадному стулу-креслу.

Разместившись сам и усадив рядом с собой Анну, Франциск дал разрешающий знак — и лишь после этого принялись рассаживаться все остальные. Едва архиепископ закончил читать молитву и благословил принятие пищи, словно по команде, распахнулись двери, и в зал ринулось немыслимое количество слуг. Первые несли тазики для омовения рук, а вслед за ними шла основная волна, нагруженная немыслимым количеством блюд, которые покоились на широких серебряных подносах. Собственно, серебром и золотом сияла вся посуда и столовые приборы.

И перед богатством королевских кушаний померк даже давешний герцогский стол. Куда там куропаткам и фазанам. Павлины! Там были жареные целиком павлины! Причем после жарки им вернули на место все роскошные перья, закрепив их тонкими металлическими шпажками, и в таком виде водрузили на столы. А за павлинами отдельно следовали их язычки, утопленные в соусе из меда и вина. Мясо лани подавалось как в виде рулетов с орехами, так и в виде густой похлебки с чечевицей, а вкус истекающих жиром каплунов оттенялся можжевеловой ягодой. Дрозды, тушеные с овощами, былипринесены в расписных глиняных горшочках, и к ним немедленно добавилась обжаренная в сале, черном перце и чесноке телятина, залитая взболтанными яйцами.