Книга Мой телефон 03, страница 42 – Мария Ким

Живое воображение нарисовало мне, как незадачливый фельдшер ш-штукатурит, и мне стало смешно и неуютно одновременно. Я вышла.

* * *

Когда я проснулась, свободных лежачих мест в фельдшерской не осталось, неужто вызова кончились? Все бригады на станции. Спускаюсь на первый этаж, Рома с Санькой там. Пока помирились, диваны закончились. Сидят в обнимку на одном стуле, Сашка дремлет, Рома бдит.

– Счастье охраняешь? – Не люблю драму, а на станции без нее никуда, тесный коллектив. – Вызывай даме такси, поехали труп лечить.

* * *

Труп – определяю по запаху-не менее чем трехдневной давности. Клубок тошноты подкатывает к горлу и там же и остается. Фельдшер ползает над телом, изучая зрачки и трупные пятна при свете фонарика. Если он и испытывает дискомфорт от столь тесного контакта с потусторонним жителем, то узнать об этом сложно будет даже на полиграфе.

– А информированное согласие кому подписывать? – я не выдерживаю и заливаюсь нервным смехом. Если бы взгляд фельдшера имел материальную силу в тот момент, я бы следом за покойником уже отправилась к праотцам.

– Никогда! Слышишь! Никогда не смейся на констатации! Район – криминальный, люди – разные, хочешь нож под ребро – продолжай в том же духе.

Он еще много о чем говорит. Об ответственности, о жизни и смерти, о том, что с мозгами и без рук надо работать в поликлинике, а лучше – в морге.

– Злая ты, – заканчивает свой монолог. – Язва. Тебе не понять.

Достаю из кармана кофеин, в упаковке последняя таблетка. На станции еще есть. Машина берет штурмом лужи, оставляя после них длинные мокрые следы от шин. Желтые листья самоубийственно бросаются под колеса. Они знают, что свобода – когда комфорт перестает зависеть от контекста. Одиночество – не дефект, а новое агрегатное состояние.

* * *

Есть разница между «ничего не делать» и «создавать пустоту». Пассивное существование массы слегка искривляет пространство-время, не более. Создание пустоты уничтожает само понятие причинности и всякий шанс на зарождение жизни. Азиатское око патологически расширенного зрачка втянуло в себя остатки радужки и здравого смысла. Хаос вцепился в схватке с логосом и неумолимо побеждал.

– Что он принимал?

– Антигистамины. Передозировка. Промываем желудок.

Узкий пучок света пробивает черноту насквозь и не достает до дна. Пустота равнодушно поглощает его, зрачок не реагирует на свет. Пустоту не слепит солнце.

– Ты зачем таблетки жрал?

– Уснуть… хотел.

В тазу буроватая жижа и ошметки яблочной кожуры.

– Что кушал? Яблочки? – фельдшер внимательно, без намека на брезгливость изучает содержимое желудка.

– Яблок что-то захотелось, – я тоже наклоняюсь над емкостью.

– Тебе выловить?

Рвотный рефлекс. Это хорошо, это полезно. Крови нет. Это тоже хорошо.

Дежурное отделение токсикологии. Сюда свозят отравления и запойных, если пил суррогаты. Закладывают с добровольного согласия, но без права выхода до конца лечения.

Решетки на окнах. Медсестра в заблеванном халате. Чуть насмешливый взгляд дежурного врача. Они привыкли к фарсу в каждом диалоге.

– Что пил?

– Таблетки.

– Суицид?

– Белочка.

Интерес в усталых глазах едва вспыхнул и тут же погас.

– Лежать будешь?

– Мне бы полечиться.

– У нас не лечатся, у нас лежат.

– Я не алкоголик.

– Разумеется. Смотри, подпишешь согласие – до выписки не отпустим.