Книга Замужем за Монстром, страница 25 – Мари Марс

Один, маленький, похожий на сморщенное яблоко в лохмотьях, с седой бородкой до полу, сосредоточенно начищал самовар, висевший на стене. Его пальцы, длинные и цепкие, двигались с невероятной скоростью.

Второй был более массивным, похожим на добродушного, но замшелого медвежонка. Он сидел в корытце у печи и с явным удовольствием мыл… мою же чашку. Вода вокруг него бурлила и парилась, хотя была холодной.

— Эй, — негромко сказала я.

Они оба замерли. Маленький обернулся, его блестящие, как бусинки, глаза сузились. Медвежонок уронил чашку в корыто (она чудесным образом не разбилась).

— Внучка Лукерии, — проскрипел маленький. Его голос звучал как шелест сухих листьев. — Наконец-то. Дом скучал.

— А это кто? — ткнул мохнатый лапой в сторону дверного проёма.

Там стоял Гриша, насторожив уши.
— Гриша, — представился он. — Подкроватный. Бывший.

Маленький фыркнул.
— Подкроватные… несерьёзные вы народ. Шумите много, толку мало. Я — Фоля. Домовой тут. А это Воля. Банник. Точнее, был банник. Бани-тонет, сгорела. Так он у печи прижился. Водяной по совместительству.

Воля мотнул головой, с него брызнули капли, пахнущие берёзовым веником и мёдом.
— Места хватит всем, — промычал он голосом родникового ключа. — Если не сорите. И печь уважаете.

Так состоялось наше представление. Фоля и Воля оказались старыми духами дома, верными слугами (а скорее, сожителями) бабушки Лукерии, которая, как выяснилось, знала толк в травах, заговорах и уважительном отношении к «местной администрации». Они приняли нас не сразу, а после того, как Гриша помог Воле вытащить закатившуюся под пол монетку 1924 года, а я нашла на чердаке Фолину любимую трубку, которую он безуспешно искал лет пятнадцать.

Наше логово обрело не только стены, но и стражей. Пусть Фоля ворчал, что «городские духи нынче слишком нервные», а Воля пытался по-дружески утопить Гришу в корыте (что для банника был знак высшего одобрения). Но когда ночью за окном пролетела чёрная, не отбрасывающая тени птица, и Фоля сердито щёлкнул в её сторону затворкой, а Воля зашипел, выпустив облако пара, мы поняли — мы под защитой.

Город и его угрозы остались там, за лесом. Здесь, в доме со характером, пахнущем яблоками и дымком, у нас появился шанс. Шанс не просто прятаться, а жить. И, глядя, как Гриша осторожно, чтобы не задеть, помогает Фоле вешать на печь для просушки старые вышитые полотенца, я впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а странное, глубокое спокойствие. Это было начало новой, совсем другой сказки.

Тишина в Подосинках была иной. Не пустой, как в городской квартире в ожидании беды, а насыщенной. Она состояла из шелеста листьев за окном, потрескивания остывающей печи, далёкого крика коростеля и тихого ворчания Фоли, который где-то на чердаке вёл вечный спор с молью. Эта тишина лечила.

Мы с Гришей обживались медленно, с благоговением. Он, к моему удивлению, оказался прирождённым помощником по хозяйству. Его лапы с цепкими, но теперь всегда убранными когтями ловко управлялись с тяжёлой чугунной сковородой или осторожно развешивали бельё на верёвке во дворе. Фоля наблюдал за этим, сидя на припечке, и бурчал: «Видали, подкроватный, а доской разделочной владеет… Мир вверх дном».

Но в этой идиллии была трещина. Вернее, не трещина, а неразгаданная тайна. Сам дом. Он жил своей жизнью. Иногда по утрам я находила на столе в гостиной пучок свежесорванных трав, которых не было в нашем огороде: мяту с серебристыми листьями, чабрец, пахнущий лимоном, и что-то горьковатое, с синими цветочками. Воля, когда я спрашивала его, только булькал в своём корыте и говорил: «Это дом угощает. Для спокойствия».