Книга Замужем за Монстром, страница 43 – Мари Марс

В дверях спальни возникла лохматая тень. Гриша стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. В его руках, в одной лапе, если быть точной, был огромный поднос, заставленный тарелками. На его морде сияло такое неприкрытое, щенячье счастье, что я рассмеялась.

— Ты чего там застыл? Неси давай, замёрзла.

Он шагнул в комнату, осторожно, чтобы не расплескать чай, и поставил поднос на тумбочку. Сам опустился на край кровати, и она жалобно скрипнула под его весом.
— Не хотел будить. Ты так сладко спала… — его голос был тихим, почти благоговейным. — Смотрел на тебя и думал: это правда? Это всё моё?

Я придвинулась к нему, обвила руками его шею и уткнулась лицом в тёплую шерсть на плече.
— Твоё, — прошептала я. — И ты мой.

Мы сидели так, вдыхая друг друга. От него пахло готовкой, печной золой и всё тем же лесом, который теперь казался не просто его запахом, а запахом дома. Моего дома. Нашего дома.

Завтрак мы ели в постели, что было строжайше запрещено правилами Фоли, он считал это «свинством и неуважением к хлебу». Блины, которые Гриша научился печь идеально тонкими, таяли во рту. Бекон хрустел. Чай был крепким и сладким. Но вкуснее всего было сидеть вот так, вдвоём, укутавшись в одно одеяло, и ловить его взгляды, в которых читалось одно и то же: «Неужели?»

После завтрака мы лениво валялись, переговариваясь ни о чём. Я рассеянно водила пальцем по его груди, рисуя узоры на шерсти. Он млел, закрыв глаза, и тихо урчал,как огромный довольный кот. Моя рука скользнула ниже, к животу, и он перехватил её, прижав к себе.
— Если ты продолжишь, — пробормотал он, не открывая глаз, — мы рискуем не встать сегодня вообще.

— И что в этом плохого? — усмехнулась я, но послушно замерла. — Воскресенье всё-таки.

— У нас нет воскресений, — философски заметил он. — У нас есть дни, когда мы должны проверять границы, успокаивать Волю, который опять поссорился с русалкой, и слушать Фолины лекции о том, как мы неправильно сушим бельё.

Я рассмеялась. Наша жизнь, такая странная и невозможная, теперь имела свои ритуалы и заботы. И в них было столько уюта, сколько я не испытывала никогда в своей «нормальной» городской жизни.

Мы всё-таки встали. Вернее, выползли ближе к обеду, когда Фоля начал демонстративно греметь вёдрами в сенях, намекая, что «некоторые могли бы и печь протопить, а не нежиться до второго пришествия». Гриша ушёл разбираться с Волиными проблемами, а я вышла на крыльцо, вдыхать морозный воздух.

Снег искрился так, что глазам было больно. Откуда-то из-за леса доносился далёкий, едва слышный перезвон — то ли церковный, то ли просто ветер играл в кронах. Я стояла, закутавшись в огромный вязаный шарф, подарок Берегини, которая, оказывается, умела не только лесом управлять, но и спицами орудовать, и чувствовала себя так, будто вся прошлая жизнь была сном. Чёрно-белым, унылым сном. А сейчас я проснулась.

Ко мне подошёл Фоля. Взобрался на заснеженную лавку рядом и тоже уставился вдаль.
— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Правильно.

— Что правильно? — спросила я.

— Всё. — Он махнул рукой в сторону дома, где из трубы уже валил дым. — Дом ожил. Давно такого не было. С Гликерией было хорошо, но по-другому. А сейчас… сейчас тут любовь. Настоящая. Это сила. Больше, чем любая магия.

Я посмотрела на старого домового, на его сморщенное, мудрое лицо, и улыбнулась.
— Спасибо, Фоль.