Книга Замужем за Монстром, страница 46 – Мари Марс

Сорочка исчезла. Я не заметила когда. Осталось только ощущение его шерсти на моей коже везде, его жара, его запаха. Он опускал голову ниже, и его дыхание, его губы, его язык исследовали каждый сантиметр моего тела. Шея, ключица, грудь — он касался везде, и везде оставлял после себя влажный, горячий след и трепещущую, жаждущую продолжения кожу.

Когда его губы коснулись моего живота, я выгнулась, вцепившись в его плечи. Он замер, поднял на меня взгляд — в лунном свете его глаза казались двумя бездонными озёрами — и улыбнулся той своей, немного неуклюжей, но бесконечно нежной улыбкой.
— Красиво, — сказал он. — Ты так красиво отзываешься.

— Это ты меня такой делаешь, — выдохнула я.

Дальше не было слов. Был только язык наших тел. Его движения становились всё более уверенными, мои — всё более откровенными.Я тянулась к нему, раскрывалась, приглашала. Он входил медленно, почти мучительно осторожно, давая мне время привыкнуть, принять, захотеть ещё.

И когда я приняла его полностью — это было завершением круга. Мы стали одним целым. Два существа, дышащие в унисон, смотрящие друг другу в глаза, не смея оторваться, не смея моргнуть, чтобы не потерять эту секунду абсолютного, пугающего, счастья.

Он двигался во мне, и каждое движение отзывалось дрожью во всём теле. Это была не просто физическая близость. Это был разговор. Самый честный, самый глубокий, на который только способны души. Он говорил мне: «Ты моя. Я твой. Навсегда». Я отвечала ему: «Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду».

Ритм нарастал. Его дыхание сбивалось, становилось хриплым, рваным. Мои пальцы впивались в его шерсть, сжимались, гладили — я не знала, что делаю, просто не могла не касаться, не чувствовать его под собой, надо мной, везде. Мы поднимались куда-то вместе, к вершине, где не было ничего, кроме нас и этого бесконечного, слепящего света.

Вершина настигла нас одновременно. Я вскрикнула, закусывая губу, чтобы не разбудить дом, но он заглушил мой крик поцелуем, проглотил его, сделал частью нашего общего мгновения. Его тело напряглось, выгнулось, и он издал тот самый звук — глубокий, звериный, полный не боли, а освобождения, который вибрировал во мне, разнося тепло по каждой клеточке.

Мы рухнули вниз, обессиленные, мокрые, счастливые. Он скатился с меня, но тут же притянул к себе, укутывая своим телом, своей шерстью, своей заботой. Я уткнулась носом ему в подмышку (странное место, но пахнущее самым родным в мире лесом) и закрыла глаза.

Он вылизывал моё плечо, мою шею, лёгкими, ласковыми движениями. Успокаивал. Лечил. Благодарил.

— Я не думал, что можно чувствовать так много, — прошептал он в темноту. — Что моё сердце… оно разорвётся от того, как сильно я люблю.

— Не разорвётся, — сонно пробормотала я. — Оно теперь моё. Я его берегу.

Он фыркнул — тихо, довольно.

— Спи, моя Алиса. Я посторожу.

И я уснула. Под защитой самого страшного и самого нежного в мире чудовища. Под его сердцебиение, которое было для меня лучшей колыбельной. Под шелест его дыхания, смешивающегося с моим. В полной, абсолютной безопасности единственных в мире объятий, где не нужно было быть никем, кроме самой себя.

Это воскресенье начиналось как идеальное. Снегопад за ночь укутал наш дом пушистым одеялом, печка пылала жаром, от которого по комнатам разливалось довольное тепло, а Гришины блины с творогом и изюмом удались настолько, что даже вечно брюзжащий Фоля съел три штуки и не сказал ни слова критики.