Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 24 – Ада Нэрис

Последней руну тянула Вивьен. Она сделала это с откровенно презрительной гримасой, криво усмехнувшись, словно всё это действо было ниже её достоинства. Она не глядя сунула руку в мешочек, почти сразу вытащила первую попавшуюся плашку и с силой бросила её на стол. Символ на ней был простым, геометрически правильным и оттого вдвойне пугающим — ровный, чёткий круг с абсолютно пустой, тёмной сердцевиной, словно дыра, портал в абсолютное ничто, в небытие.

Жасмин посмотрела на руну, потом медленно подняла глаза на Вивьен. И впервые за весь этот странный ритуал на её обычно отстранённом лице появилось что-то похожее на неподдельный, животный страх. Её губы чуть дрогнули.

— Пустота, — прошептала она, и её голос вдруг осип, дрогнул, стал беззащитным. — Полная. Бездонная. Окончательная. Ничто. Отсутствие всего.

И вот тогда то ледяное, надменное спокойствие, что Вивьен обычно демонстрировала миру, лопнуло, как мыльный пузырь. Её лицо исказилось от внезапной, яростной, совершенно иррациональной, всесокрушающей злобы. Она резко, с силой вскочила на ноги, так что её стул с оглушительным, злым грохотом опрокинулся на пол.

— Глупые, детские суеверия! — закричала она, и её голос, обычно такой холодный, контролируемый и насмешливый, сорвался на высокий, визгливый, почти истеричный тон. — Деревяшки и бред сивой кобылы! Вы все серьёзно, взрослые люди, верите в эту деревенскуючушь?! В эти дурацкие знаки?!

И прежде чем кто-либо из ошеломлённых присутствующих успел опомниться, среагировать, остановить её, она резким, размашистым движением руки, полным презрения и ненависти, смахнула все руны со стола. Деревянные плашки с сухим, трескучим стуком, словно испуганные тараканы, разлетелись по полу, покатились в разные стороны, затерялись в тёмных углах комнаты, под ковром, под мебелью.

Наступила шоковая, оглушительная тишина. Все замерли, буквально остолбенели, поражённые этой внезапной, неожиданной вспышкой чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Даже Эвелин, всегда такая шумная, онемела, её рот приоткрылся от изумления. Вивьен стояла, тяжело, с хрипом дыша, её грудь высоко и резко вздымалась, а сжатые в белые от напряжения кулаки дрожали. Её глаза горели каким-то странным, лихорадочным, нехорошим огнём. Казалось, она злилась не просто на глупую, по её мнению, игру — она была по-настоящему, до самой глубины своей чёрствой души, задета. Задета и ранена тем, что какая-то бездушная деревяшка так безжалостно и точно назвала её суть — Пустотой.

Вечер, и без того висевший на волоске, был теперь безнадёжно, окончательно испорчен. Атмосфера в доме стала не просто неловкой или натянутой — она стала откровенно враждебной, ядовитой. Вскоре после этого инцидента все, не сговариваясь, начали молча, торопливо собираться. Сборы проходили в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами, глухими хлопаньями дверок машин, звяканьем ключей.

Кай, пользуясь всеобщей суматохой и неразберихой, сделал последнюю, отчаянную попытку приблизиться к Лилиане, которая молча, как автомат, складывала свои немногие вещи в старенький рюкзак в самом дальнем углу комнаты.

— Лилли, послушай, пожалуйста… — начал он, его голос звучал хрипло и неуверенно. — Мы можем… нам нужно поговорить…

Но она резко, как от прикосновения раскалённого железа, отпрянула от него, отшатнулась, не глядя в его сторону.