Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 34 – Ада Нэрис

Их свидание с самого начала — это сплошной, оглушительный, болезненный контраст. Она — это неудержимыйвихрь, бесконечный праздник, громкая, давящая музыка. Он — тихий, выцветший, безжизненный фон, на котором разворачивается это буйство красок и эмоций. Она ведёт себя точь-в-точь как раньше, до всей этой ужасной истории, до гибели Лилианы. Она яростно пытается его «развеять», «встряхнуть», вернуть в то состояние беспечной лёгкости, в котором он пребывал, когда им было просто, весело и беззаботно. Она с упоением говорит о будущем, строит наполеоновские планы, как будто завтра непременно наступит новый день и всё волшебным образом станет как прежде. Она мимоходом, не заостряя внимания, упоминает о клубе, о том, что «надо бы уже снова собраться, Алисия совсем замучила всех своими уговорами и причитаниями», и делает вид, что страшной, зияющей пустоты в том кабинете больше не существует, что восьмое место за столом не опустело навсегда.

Она настойчиво, демонстративно делает вид, что ничего страшного не произошло. И в этом её наигранном, показном притворстве — самый чудовищный, самый невыносимый для Кая эгоизм и душевная глухота.

Он физически не может играть эту навязанную ему роль. Не может заставить свои facial muscles изобразить подобие улыбки в ответ на её шутки, поддерживать её бессмысленную, пустую болтовню. Каждое её слово, каждая её улыбка, каждый её беззаботный взгляд больно бьёт по его незажившей, кровоточащей ране, жестоко напоминая ему о том, чего больше нет, о том, что он безвозвратно потерял. Его раздражает её неукротимая энергия, её напор, её слепая, животная жизнеспособность, которая позволяет ей так легко, так бездумно отмахнуться от смерти, как от назойливой мухи. Он сидит напротив неё в уютном, шумном кафе, куда она его насильно притащила, смотрит, как она с волчьим аппетитом уплетает огромный кусок шоколадного торта, и с ужасом видит в её поведении не искреннюю заботу, не попытку помочь, а глухое, ослеплённое самовлюблённостью нежелание видеть его настоящую, неподдельную боль. Ей не нужен он, настоящий, с его горем и его мукой. Ей нужен тот прежний, удобный Кай, весёлый и покладистый, который слепо восхищался ей и был готов следовать за ней на край света.

Он чувствует себя актёром, насильно загнанным на ярко освещённую сцену в чужом, глупом спектакле, без репетиции, без знания текста, без понимания своей роли. Он должен играть весёлую, легкомысленнуюкомедию, в то время как внутри у него разыгрывается самая настоящая, кровавая, шекспировская трагедия. А Эвелин — и режиссёр, и продюсер, и главная зрительница этого спектакля, и она категорически не желает видеть ничего, кроме того, что написано в её примитивном, розовом сценарии.

Она, кажется, искренне не замечает его убитого состояния. Или сознательно, упрямо, почти намеренно игнорирует его, потому что оно не вписывается в её радужную, приукрашенную картину идеального мира. Она видит его замкнутость, его молчаливость, его потухший взгляд, но трактует это как обычную, бытовую хандру или дурное настроение, которое нужно немедленно развеять более громкими шутками, более активными и решительными действиями.

И вот, когда внутреннее напряжение достигает своей кульминации, когда Кай уже готов встать и молча уйти, не в силах больше выносить этот пошлый, душераздирающий маскарад, Эвелин делает свой коронный, предсказуемый ход. Она с шумом откладывает вилку, сметает с губ сладкий крем, и её лицо озаряется новой, «гениальной» идеей.