Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 35 – Ада Нэрис

— Знаешь что? — заявляет она с видом первооткрывателя, и в её глазах зажигаются знакомые, опасные огоньки азарта. — Сидеть тут и киснуть — это скучно до зевоты! Это тебе никак не поможет развеяться и прийти в себя! Я точно знаю, что сейчас нужно! Мы не будем тут больше торчать!

Кай смотрит на неё с немым вопросом и нарастающей тревогой, чувствуя, как по спине пробегает противный холодок дурного предчувствия.

— Сегодня как раз мега-вечеринка у Славки! — продолжает она, как будто это простое предложение объясняет абсолютно всё и является панацеей от всех бед. — Там будет просто куча народа, оглушительная музыка, танцы до упаду! Вот где мы забудем обо всех твоих глупостях и чёрных мыслях! Это именно то, что доктор прописал! То, что тебе сейчас нужно больше всего на свете!

Она произносит это с такой непоколебимой уверенностью, с такой слепой верой в свою непогрешимость, что у Кая окончательно перехватывает дыхание. Забыть. Забить. Развеяться. Вот её примитивный, универсальный рецепт от любого горя. Самое ужасное, что в его нынешнем опустошённом, полуразрушенном состоянии эта безумная идея находит какой-то perverted, искажённый отклик. Сплошной шум. Оглушительно громкая музыка. Безмозглая, весёлая толпа. Может быть, они и вправдусмогут заглушить эту всепоглощающую, съедающую изнутри внутреннюю пустоту? Может, в этом оглушительном, хаотичном безумии он наконец перестанет слышать звенящую тишину, в которую навсегда ушла Лилиана? Может, он сможет на время забыть собственное лицо, своё горе, свою вину, стать просто безликой, бездумной частью некой общей, веселящейся массы?

Он смотрит на сияющее, полное ожидания лицо Эвелин, на её натянутую, требовательную улыбку, и чувствует, как последние капли сил окончательно покидают его. Сопротивляться — слишком сложно, слишком энергозатратно. Объяснять что-либо — совершенно бесполезно, как метать бисер перед свиньями.

— Ладно, — тихо, почти беззвучно, на грани шёпота, говорит он, капитулируя перед её напором и собственной слабостью. — Пошли.

И в этом его вымученном, безжизненном согласии — не надежда, не ожидание чего-то хорошего, а лишь горькая, отчаянная покорность судьбе и слабая, почти угасшая надежда на то, что внешний, физический шум сможет хоть на время заткнуть внутреннее, невыносимое молчание и заглушить голос собственной совести.

Кай переступил порог чужой квартиры, и его сразу же окутала густая, тяжёлая волна воздуха, насыщенного громкой, давящей музыкой, взрывами неестественного, надсадного смеха, резкими запахами дешёвого алкоголя, сладких духов и пота. Его охватило острое, почти физическое чувство чудовищного несоответствия, полной отчуждённости. Он чувствовал себя чужим, лишним, тёмным, мрачным пятном на этом ослепительно ярком, пёстром полотне всеобщего, бездумного веселья.

Вечеринка была в самом разгаре, достигнув своей шумной, хаотичной кульминации. В небольшой, набитой до отказа квартире пульсировал оглушительный, монотонный ритм, от которого дребезжали стёкла в оконных рамах, вибрировал пол под ногами. Слепящие, мерцающие разноцветные огни прожекторов резали глаза, выхватывая из полумрака разгорячённые, покрасневшие, потные лица, мелькающие в бешеном танце тела, блеск стёкол в дрожащих руках. Воздух был спёртым, густым, душным, им было трудно дышать, он обжигал лёгкие. Всё вокруг кричало, визжало, смеялось — слишком громко, слишком нарочито, почти истерично, с какой-то отчаянной, показной удалью. Этот оглушительный, яркий, бессмысленный хаос был полной, разительной противоположностью тому тихому, холодному, тёмному миру отчаяния и горя, который Кай носил глубоко внутри себя, запертым, как в склепе.