Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 38 – Ада Нэрис

Эвелин замерла на секунду, её пьяное, наигранное веселье мгновенно сменилось мгновенной, яростной, свирепой обидой. Её лицо исказилось, стало некрасивым, злым. Она выпустила его руку и отступила на шаг, но не для того, чтобы прекратить это, а чтобы нанести смачный, решающий ответный удар. И она нанесла его. Громко, на весь зал, на всю квартиру, чтобы слышали абсолютно все, чтобы унизить его, растоптать, поставить на место, выместить на нём всю свою уязвлённую гордость и злость.

— АХ, ХВАТИТ УЖЕ ХМУРИТСЯ! — проревела она, и от её крика на мгновение даже музыка будто сделала паузу, и десятки пар глаз уставились на них с любопытством и ожиданием скандала. — НАДОЕЛО ДО ЧЕРТИКОВ! ЭТА ТВОЯ ХРУПКАЯ, ЖАЛКАЯ ДУРОЧКА САМА ВО ВСЁМ ВИНОВАТА! САМА! ПОНЯЛ МЕНЯ? ПЕРЕСТАНЬ ИЗ-ЗА НЕЁ ВЕСЬ ВЕЧЕР ПОРТИТЬ ВСЕМ НАСТРОЕНИЕ!

Воздух вырвалсяиз его лёгких, словно от мощного удара в солнечное сплетение. Всё вокруг — оглушительная музыка, слепящий свет, любопытные лица — поплыло, превратилось в размытое, лишённое всяких красок и смысла пятно. В ушах зазвенела та самая, знакомая, оглушающая тишина, в которую ушла Лилиана. И в центре этого внезапно возникшего вакуума, в самом эпицентре позора и боли, была лишь она — Эвелин, с её искажённым злобой и обидой лицом, и те страшные, чудовищные, произнесённые вслух на весь мир слова, которые навсегда, бесповоротно, как острый нож, отрезали всё, что могло ещё оставаться между ними.

Тишина после слов Эвелин была не просто отсутствием звука. Это была плотная, тяжелая субстанция, заткнувшая рот всем присутствующим и сдавившая виски. Она была физической, осязаемой, как удар тупым предметом. Слова, отравленные ядом и обидой, висели в воздухе, медленно оседая на кожу всех, кто их слышал, вызывая незримый химический ожог.

Все взгляды, откровенные и украдкой, уставились на Кая. Они ждали взрыва. Оправданий, крика, ответной язвительности, оправданной ярости — чего-то, что вернет миру привычный шум, нарушит эту невыносимую тишину, даже если это будет скандал. Они жаждали драмы, развязки, катарсиса.

Но Кай не подарил им этого зрелища.

Он не двинулся с места. Не дрогнул ни один мускул на его лице. Только глаза — вот что видели те, кто осмелился в них взглянуть. Они изменились. Из глубин обиды и боли, которые были в них секунду назад, сквозь трещины в ледяном панцире внезапного спокойствия проросло нечто иное. Холодное, безжизненное, отполированное до зеркального блеска презрение. Это был не взгляд, а приговор, высеченный на каменной скрижали. В этом взгляде не было ни капли эмоции, обращенной вовне. Он был обращен внутрь, на окончательное, бесповоротное решение.

Он медленно, с неестественным спокойствием, перевел этот взгляд с Эвелин на лица гостей, застывших в ожидании хлеба и зрелищ. Он видел их пристыженные, любопытные, испуганные глаза, и в его взгляде для них не нашлось даже презрения — лишь пустота. Он видел сквозь них.

Затем он развернулся. Медленно, четко, как будто каждое движение давалось ему с огромным усилием воли, но со стороны выглядело поразительно естественно. Его спина, прямая и непримиримая, стала ответом на все вопросы. Он не хлопнул дверью. Он просто сделал шаг, потом другой, замер на мгновение на пороге, вбирая в себя другой, ночной воздух, и пошел. Тихо. Его шаги по половицам веранды были глухими, приглушенными финальным аккордом всей этой неуместной, фальшивой симфонии.