Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 31 – Ада Нэрис

Он закрыл глаза, сжавшись внутренне от каждого слова, будто от удара плетью, но она не отступала, не смягчалась. Её слова были скальпелем, которыйона вонзала в самую сердцевину его боли, не стараясь быть аккуратной.

— Но знаешь что, что самое забавное? — её голос приобрёл язвительные, стальные, ядовитые нотки. — Мы все виноваты. До единого. Алисия со своим наигранным, дешёвым оптимизмом, который лишь подчёркивал всю глубину безысходности. Эвелин со своим слепым, животным эгоизмом, который она с гордостью выдаёт за жизненную силу и правду. Я… я со своей показной, защитной чёрствостью, которую гордо именую честностью и прямотой. Мы создали эту больную, уродливую, токсичную систему, эту стеклянную банку, в которой хрупкое и нежное просто не могло выжить, было обречено задохнуться. Мы все — соучастники. Сообщники. А ты — всего лишь последняя капля, тот, кто не уберёг, не сберёг, не защитил. Тот, кто принёс последнюю, решающую чашу яда.

Она сделала паузу, давая своим словам, острым и тяжёлым, как свинцовые пули, врезаться в его сознание, разорвать его в клочья, чтобы потом собрать заново — уже по-другому, жёстче, прочнее.

— Но теперь, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого лишь твёрже, — мы обязаны жить с этим. Таков наш жалкий, никчёмный удел. Наша расплата. Ты можешь либо продолжать валяться здесь, в своих соплях и самобичевании, превратившись в живое удобрение для своих же комплексов и страхов, либо встать на свои дрожащие ноги и тащить этот груз. Тащить до конца. Сгибаясь под его тяжестью, падая, но всё равно тащить. Или… — она бросила на него колкий, испытующий взгляд, — …последовать за ней. Это тоже выбор. Самый простой. Самый банальный. Самый очевидный. Решай. Выбирай. Но хватит уже лежать и ныть.

Её цинизм, её чёрствость, её откровенная, почти садистская прямолинейность подействовали на него, как ушат ледяной воды, выплеснутый на человека в состоянии аффекта. Она не жалела его. Не утешала пустыми словами. Не пыталась приглушить боль — она била его по самой больной, по самой открытой ране правдой, как молотом, выковывая из его размякшей, разложившейся боли что-то твёрдое, чёрствое, нечто, на что можно было бы опереться, чтобы не упасть окончательно. Парадоксальным образом именно это жёсткое, беспощадное обращение вернуло его к реальности. Грубой, чёрствой, несправедливой, но реальности. Оно выдернуло его из липкого, сладковатого болота самоуничижения и показало, что боль можноне просто принимать — ей можно сопротивляться.

Он медленно, с невероятным усилием, будто поднимая на плечи неподъёмную ношу, поднялся и сел на кровати, спустив ноги на пол. Впервые за долгие дни в его потухших, мутных глазах появилась не аморфная боль, а нечто иное — ясная, чёткая, сконцентрированная ярость. Ярость на неё, на её слова, на себя, на весь этот несправедливый, жестокий мир, отнявший у него самое светлое.

— Зачем ты пришла? — хрипло, едва разбирая слова, спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, прокуренным, незнакомым.

— Чтобы посмотреть на последствия. Чтобы увидеть во что превращается человек, когда с него снимают все розовые очки и показывают его же отражение в кривом зеркале. Чтобы напомнить тебе о твоей ответственности. Не только перед её памятью. Перед всеми нами. И… — она неожиданно отвела взгляд, уставившись в угол комнаты, где грудились тени, — …потому что я знаю, каково это. Быть на самом краю. Смотреть в эту чёрную, бездонную дыру и чувствовать, как она тебя засасывает, как холод подступает к самому сердцу. Я тоже была близка к такому финалу. Не из-за любви, нет. Из-за бессмысленности. Из-за вселенской, тотальной, давящей пустоты, которая пожирает всё изнутри.