Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 28 – Ада Нэрис

Сначала из-за двери не доносилось ни звука. Была лишь гробовая, давящая тишина. Потом послышались робкие, неуверенные,шаркающие шаги. Щёлкнул замок, медленно, неохотно. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась маленькая, хрупкая фигурка — младшая сестра Лилианы. Её лицо было распухшим от слёз, глаза — красными, заплаканными, полными неподдельного страха и детского недоумения перед лицом взрослой, непонятной трагедии.

— Ты… ты от клуба? — прошептала она, всхлипывая, её тонкий голосок дрожал.

— Да, — едва выдохнул Кай, его собственный голос был хриплым от бега и волнения. — Лилли… Лилиана… она дома? С ней всё в порядке?

Девочка молча, испуганно кивнула, пропуская его внутрь, и снова разрыдалась, закрывая лицо руками.

— Она… она не встаёт… всё утро… Мама на работе… Я не знаю, что делать… Я испугалась… очень испугалась…

Кай шагнул в квартиру. Везде царил идеальный, почти стерильный, неестественный порядок. Пахло свежей выпечкой, пирогами с яблоками, и чем-то лекарственным, химическим, больничным, что перебивало все другие запахи. Его сердце бешено, неистово колотилось в груди, готовое разорвать рёбра, выпрыгнуть наружу. Он прошёл по короткому, тёмному коридору к двери её комнаты. Она была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска света.

Он толкнул её, и дверь бесшумно, плавно распахнулась.

Комната была такой, какой он её всегда представлял в своих самых светлых мечтах — светлая, залитая мягким утренним солнцем, полки, ломящиеся от книг в потрёпанных переплётах, нежные, воздушные акварельные рисунки на стенах, изображающие поляны и леса, кружевная, желтоватая от времени салфетка на прикроватном столике. И на кровати, аккуратно, почти торжественно укрытая лёгким, стёганым одеялом, лежала Лилиана.

Она спала. Так показалось Каю на первую, короткую, обманчивую секунду. Она лежала на спине, её руки были сложены на груди, лицо было удивительно спокойным, безмятежным, почти умиротворённым, озарённым каким-то внутренним светом. Казалось, вот-вот, и она откроет глаза, улыбнётся ему своей стеснительной, светлой, немного печальной улыбкой, и всё встанет на свои места.

Но что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно, непоправимо не так.

Слишком абсолютная неподвижность. Слишком гробовая, звенящая тишина. И цвет её кожи… он был не живым, не теплым, с румянцем на щеках, а фарфоровым, восковым, мертвенно-бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазамии вокруг губ.

Кай замер на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Его взгляд, помутневший от ужаса, скользнул по комнате, по книгам, по рисункам, и наконец остановился на прикроватном столике.

На столике, рядом с незажжённой свечой в подсвечнике, лежала пустая, смятая, истерзанная блистерная упаковка от снотворного. Рядом с ней — аккуратно сложенный, почти симметричный листок бумаги из старой тетради, на котором был выведен её мелким, изящным, узнаваемым почерком всего несколько слов, несколько страшных, окончательных слов:

«Я ухожу в тишину. Прости».

Мир рухнул. Всё — комната, залитая солнцем, книги, обещающие другие миры, рисунки, полные жизни, будущее, прошлое, сама основа мироздания — всё распалось на миллионы острых, режущих осколков, которые с оглушительным, вселенским грохотом посыпались на него, пронзая насквозь, разрывая в клочья, уничтожая без остатка. В ушах зазвенела абсолютная, всепоглощающая, оглушающая тишина. Та самая тишина, в которую она ушла, которую он когда-то так поэтично описал в своём рассказе.