Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 29 – Ада Нэрис

Он не помнил, как оказался на коленях рядом с кроватью. Не помнил, как схватил её руку, зажатую в холодных, неподвижных пальцах. Она была холодной. Совершенно, абсолютно, кощунственно холодной и недвижимой. Он сжимал её в своих тёплых, живых ладонях, пытаясь согреть, передать ей своё тепло, вернуть к жизни, заставить кровь снова бежать по венам, но леденящий холод лишь проникал в него самого, замораживая душу, парализуя разум.

Он не плакал. Слёз не было. Они застыли где-то глубоко внутри, превратившись в осколки льда. Был только вселенский, немой, парализующий ужас. Он смотрел на её лицо, на её закрытые, будто спящие веки, на её губы, сложенные в лёгкую, загадочную, недосягаемую улыбку, и не мог поверить. Не мог понять, осмыслить, принять. Как? Почему? Из-за него? Из-за его слабости, его глупости, его трусости, его «Огня», который сжёг дотла её хрупкий «Лёд»?

Он гладил её холодную, восковую руку, говорил что-то, умолял, просил прощения, клялся, обещал, но слова застревали в пересохшем горле, превращаясь в беззвучный, бессильный, никем не услышанный шёпот. Он целовал её пальцы, её ладонь, её холодную кожу, но они не теплели, оставаясь безжизненными и холодными, как мрамор, как лёд, как сама смерть.

Где-тодалеко, как сквозь толщу воды, сквозь плотную пелену горя и отчаяния, до него начали доноситься звуки: нарастающий вой сирены скорой помощи, гулкие голоса в подъезде, тяжёлые, торопливые шаги. Кто-то пытался оттащить его от кровати, оторвать от неё, но он вцепился в край одеяла мёртвой, неразжимаемой хваткой, не желая отпускать, не веря, не принимая, что это конец. Что её больше нет. Что он больше никогда не увидит её улыбки, не услышит её тихого голоса.

Потом появились они — люди в синих униформах, с сумками, с аппаратурой. Они о чём-то говорили с её матерью, которая появилась в дверях с искажённым от горя и невыносимой боли лицом, постаревшей на десятки лет за один миг. Они что-то измеряли, что-то констатировали, произнесли страшное, чудовищное, невозможное слово: «самоубийство».

Кай всё ещё сидел на холодном полу, прижавшись лбом к краю её кровати, к тому месту, где лежала её холодная рука, сжимая в затекших пальцах тот самый, проклятый листок с её прощальными словами. «Я ухожу в тишину». Она нашла свой выход. Ту самую тишину, о которой он когда-то так красиво, пафосно и наивно писал в своём рассказе. Тишину, в которой больше нет боли, нет страха, нет предательства, нет необходимости выбирать и страдать.

Его мир, такой яркий, многообещающий, полный надежд и планов ещё несколько недель назад, лежал в руинах, покрытый пеплом и пылью. И он с ужасающей, мучительной ясностью понимал, что стал не просто свидетелем чужой трагедии. Он стал её соавтором. Его руки, его слова, его поступки были испачканы её кровью, отравлены её болью. Он сжёг её. Сжёг дотла своим эгоизмом, своим малодушием, своим нерешительным колебанием между двумя безднами. И теперь ему предстояло жить с этим. Жить в этой тишине, которую он сам для неё создал. Нести этот крест. И тишина эта будет звучать в его ушах вечным, неумолкающим укором.

После похорон Лилианы время для литературного клуба остановилось, замерло, окаменело. Кабинет 209, некогда бывший убежищем, местом силы и творчества, теперь стоял запертым на ключ, немым и пыльным, как склеп. Пыль медленно оседала на парты, на корешки книг, на подоконник, где когда-то сидела Лилиана, и эта тихая, неумолимая работа времени казалась кощунственной, издевательством над памятью. Алисия формально объявила о неопределённом перерыве — её голос в общем чате звучал плоским, лишённым всяких эмоций, выжженным дотла, как поле после пожарища. Эвелин, обычно такая шумная и неудержимая, пропала из поля зрения, утонув в молчаливом, но яростном горе, в котором вину смешивала с обидой, а боль — с непониманием. Беатрис замкнулась в себе ещё больше, уйдя в учёбу как в единственную твёрдую, неоспоримую почву под ногами, где всё решали формулы и алгоритмы, а не непредсказуемые человеческие чувства. Жасмин просто исчезла, растворилась в серой толпе города, и её отсутствие было таким же загадочным, многозначительным и тяжёлым, как и её присутствие.