Книга Контракт для герцогини, страница 82 – Ада Нэрис

Это длилось недолго, может, десять минут. Но за эти десять минут ледяная стена не рухнула — она стала прозрачной. Сквозь неё можно было разглядеть не врага, а человека со знаниями, которые он, оказывается, был готов разделить. Пусть и на дистанции.

Наконец, он слегка выпрямился.

— Полагаю, ваши… исследования потребуют времени, — сказал он, и в его тоне снова мелькнул тот самый, лёгкий, сухой оттенок, который она уже начинала узнавать как подобие его юмора. — Не засиживайтесь слишком допозда. Свечной свет портит зрение почти так же, как и неверно приготовленный отвар.

И, кивнувна прощание, он развернулся и ушёл, его шаги затихли в коридоре.

Эвелина осталась сидеть с книгой на коленях, глядя на пустой дверной проём. В груди у неё странно ёкнуло. Не от радости. От облегчения. От того, что страшная тишина была нарушена. От того, что они нашли мост. Хрупкий, узкий, ледяной мост из фактов и латинских названий, но мост. Их первая беседа у камина не согрела комнату. Но она растопила иней на стёклах, отделявших их друг от друга. И этого, в мире Олдриджа, было уже очень и очень много.

Немая договорённость, возникшая после разговора о вереске и мхах, постепенно превратилась в новый, хрупкий ритуал. Он не был объявлен. Он просто стал происходить. После ужина, который по-прежнему проходил в тягостной, трёхсторонней тишине (Себастьян болтал, Доминик молчал, Эвелина отвечала односложно), наступал момент разделения.

Себастьян, под предлогом «страшной скуки этого медвежьего угла», обычно удалялся — то в бильярдную бить шары с таким звоном, что звук доносился даже в гостиную, то к себе, чтобы, как он говорил, «написать пару писем, которые взволнуют весь Лондон». И тогда, в опустевшем пространстве нижнего этажа, возникала призрачная возможность.

Иногда это была библиотека. Эвелина сидела за одним из больших столов с открытой книгой, а он, проходя мимо, будто случайно, останавливался у соседнего стеллажа, как бы ища что-то. Или она находила его уже там, и их взгляды встречались над раскрытыми фолиантами в немом вопросе: «Продолжим?».

Чаще это была малая гостиная. Она сидела у камина, и он, возвращаясь из своего кабинета, замедлял шаг в дверях. Иногда он проходил мимо. Иногда — входил и занимал кресло напротив, не спрашивая разрешения. Это не было приглашением. Это было взаимным, молчаливым согласием на временное перемирие в определённом времени и месте.

Сначала говорили о деле. О том, что она прочитала в «Флоре». О странном поведении какой-то породы овец, которую он заметил во время объезда. О хозяйственных вопросах, которые теперь, после истории с Грейсоном, они обсуждали с особой, подчёркнутой осторожностью, как сапёры, обезвреживающие мину.

— Управляющий предлагает заменить кровлю на риге, — говорил он, глядя в пламя. — Говорит, старая протекает.

— А что говорит наш плотник? — спрашивала она, не отрываясь от вязания (новое занятие,чтобы руки были при деле).

— Плотник говорит, что можно подлатать ещё на год. Но Грейсон настаивает на полной замене. Цифры у него убедительные.

— Цифры у Грейсона всегда убедительные, — замечала она сухо. — Даже когда они считают не совсем то, что нужно.

Он не спорил. Он лишь слегка кивал, и в уголке его глаза появлялась та самая, едва уловимая тень — не улыбки, но понимания. Он слышал не только слова, но и подтекст. И молчаливо соглашался.