Книга Тройняшки, страница 25 – Ада Нэрис

— Ты мой, — прошептала она ему в губы. — Отныне и навсегда. Твоя плоть, твоя кровь, твое дыхание принадлежат мне. Никто не коснется тебя. Никто не возьмет тебя. Ты отмечен мной.

Ее губы коснулись его. Поцелуй был не таким яростным, как в прошлый раз. Он был медленным, глубоким, властным. В нем была не страсть, а обладание. Она как будто выпивала его душу через его же губы. Он отвечал ей, его руки сами собой обвили ее шею, притягивая ее ближе. Он уже не сопротивлялся. Он тонул в ней, как в густом, темном меду.

Она раздевала его медленно, ритуально, снимая с него одежду, как священник снимает покровы с алтаря. Потом сбросила свое бархатное платье и предстала перед ним во всей своей бледной, худой, почти неземной красоте. Ее кожа была холодной и идеально гладкой, как мрамор.

Она взяла чашу с маслом и вылила ему на грудь. Жидкость растеклась горячими, липкими ручейками. Она стала втирать его в его кожу своими длинными, сильными пальцами, ее прикосновения были гипнотическими, завораживающими. Он лежал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям. Боль и наслаждение смешались воедино, превратившись в нечто третье, невыразимое и пугающее.

Она опустилась на него, и ее холодное лоно приняло его в себя. Но на этот раз это не было битвой. Это было жертвоприношением. Она двигалась медленно, ритмично, ее глаза были закрыты, лицо выражало предельную концентрацию. Она что-то напевала,и ее голос вибрировал, отзываясь в каждой клетке его тела.

Он чувствовал, как по его жилам разливается не тепло, а странная, тяжелая нега, сковывающая волю. Его желание было не острым и жадным, как с Селиной, а глубоким, всепоглощающим, как сон. Он смотрел на ее лицо, освещенное свечами, на ее полуоткрытые губы, на длинные ресницы, лежащие на щеках, и чувствовал, как его воля тает, как воск от этих свечей.

Она управляла им абсолютно. Заставляла его меняться местами, ложиться, вставать на колени. Ее тело было гибким и сильным, ее объятия — железными. Она использовала его как инструмент, как часть своего таинства, и он покорно повиновался, теряя связь с реальностью, погружаясь в мистический транс, куда она его увлекала.

Время потеряло смысл. Они могли заниматься любовью минуты или часы — он не знал. Он лишь чувствовал, как с каждым ее движением, с каждым ее вздохом какая-то часть его свободы, его самого, навсегда переходит к ней. Он отдавал ей все — свои страхи, свои сомнения, свою волю. И взамен получал тяжелое, одурманивающее чувство покоя и принадлежности.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а глубокой и всесокрушающей, как обвал в глубине пещеры. Он не закричал, а издал тихий, прерывистый стон, и его тело будто провалилось сквозь землю. Она же, наоборот, выгнулась над ним, и из ее груди вырвался низкий, протяжный звук, похожий на заклинание. Ее глаза широко открылись, и в них бушевали фиалковые молнии.

Она рухнула на него, и они лежали так неподвижно, слившись в одно целое, их сердца бились в унисон, медленно и тяжело.

Он не помнил, когда уснул. Его сон был черным и бездонным, как космос, без снов, без мыслей.

Утро застало его одного в комнате. Свечи догорели, оставив после себя наплывы воска и слабый запах гари. Солнечный свет бесстыдно лез в окно, освещая беспорядок в комнате.