Книга Тройняшки, страница 26 – Ада Нэрис

Лео сел на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, тело ныло, как после тяжелой болезни. Он посмотрел на себя в зеркало на стене и замер.

Посреди его груди, прямо над сердцем, был нарисован сложный символ. Он был выполнен чем-то темным, почти черным, и слегка поблескивал на свету. Знак был похож на стилизованный цветок с острыми, закрученными лепестками, переплетенными с какими-то рунами.

Он попытался стереть его рукой,но символ не смазался. Он казался вписанным в саму кожу.

И тогда он почувствовал это. Тяжелую, физическую зависимость. Тоску. Как будто у него отняли часть легкого, и теперь он не мог дышать полной грудью. Как будто его сердце билось не в его груди, а где-то далеко, и он чувствовал каждый его удар как боль разлуки.

Ему нужно было ее увидеть. Услышать ее голос. Почувствовать ее прикосновение. Без этого мир терял краски, воздух становился безвкусным, жизнь — бессмысленной.

Он схватил телефон дрожащими руками. Он должен был позвонить ей. Он должен был услышать ее. Он...

Он остановился, увидев свое отражение в черном экране телефона — испуганное, заложника, с темной меткой на груди.

С глухим стоном он отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Но даже сквозь ладони он видел этот символ. Даже с закрытыми глазами чувствовал эту тоску.

Она сказала, что укрепит их связь. Она не солгала.

Он был ее. Теперь и навсегда. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тосковала по ней, уже не желала ничего другого.

Зависимость была физической, как голод или жажда. Она гнала его по улицам, сжимая горло ледяной рукой. Он должен был видеть ее. Должен был. Мысль о Виолетте жгла его изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, тревожном ритме. Его ноги сами понесли его в ту часть города, где среди старых особняков стоял тот самый, с вывеской «Ларец Сириуса».

Он уже почти добежал до поворота, как вдруг из-за угла послышались приглушенные, но яростные голоса. Женские голоса. Один — низкий, бархатный, с металлическими нотками. Другой —тихий, дрожащий от сдерживаемых слез и гнева. Лео замер, прижавшись к шершавой стене дома.

—... не имеешь права! — это был голос Амелии, но таким он ее еще не слышал. В нем не было и тени привычной мягкости, только боль и неприкрытая ярость.

— Я имею право на все, что считаю нужным, — ответил спокойный, ледяной голос Виолетты. — Он был запутан, несчастен. Я дала ему то, в чем он нуждался. Покой. Принадлежность.

— Ты приковала его к себе, как собаку! Я видела метку! Ты воспользовалась его слабостью, его смятением! Это не помощь, это... это насилие!

Лео рискнул выглянуть из-за угла. Они стояли в узком переулке, зажатом между высокими стенами. Виолетта, как всегда, в своем темном платье, казалась воплощением непоколебимого спокойствия. Амелия же, в своем светло-розовом пальто, выглядела хрупкой тростинкой, готовой сломаться под порывом ветра, но почему-то не ломающейся. Ее лицо было бледным, а кулаки сжаты.

— Он принял это добровольно, — возразила Виолетта. — Его душа жаждала порядка. Я принесла порядок.

— Его душа жаждала любви! А не рабства! — голос Амелии сорвался на крик. — Ты всегда так! Ты видишь что-то красивое, чистое, и тебе сразу надо это запачкать, сломать, положить к себе в коллекцию! Он не кристалл, Виолетта! Он человек!