Книга Охота на лисицу, страница 16 – Ада Нэрис

Ее тело прижалось к нему, и кожа к коже, их плоть встретилась. Но и это было не так, как у людей. Касание было не поверхностным. Он чувствовал, как ее сущность проникает в него, вливается в его кровь, в его кости, в его самую душу. Он чувствовал, как бьется ее сердце — дико, часто, как у загнанного зверя, и его собственное сердце старалось угнаться за этим ритмом, бешено колотясь в груди, готовое разорваться.

Он был внутри нее. Или она была внутри него? Стирались границы, исчезало понятие «я». Он был ею. Она была им. Они были единым целым — клубком боли, наслаждения, страха и экстаза, закрученным в водоворот под холодной луной.

Ее хвосты обвились вокруг них обоих, сжимая их в плотный, пульсирующий кокон из света и энергии. Мир сузился до этой поляны, до этого кокона, до двух тел, слившихся в одном порыве.

Она вела его, а он быллишь игрушкой в её руках. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон — все было подчинено ее воле, ее древней, как мир, магии страсти. Она открывала ему врата в такие глубины наслаждения, о которых он не смел и мечтать. Волны оргазма накатывали одна за другой, не давая опомниться, не отпуская ни на секунду, смывая его личность, его прошлое, его долг. Оставалась только она. Только этот миг. Только эта всепоглощающая, разрушительная страсть.

Он кричал. Плакал. Рычал. Умолял остановиться и умолял никогда не заканчивать. Его рассудок, его строгое самурайское воспитание, его кодекс чести — все это треснуло, рассыпалось в прах под неумолимым напором той силы, что она в него вливала.

Он был больше не Такэши, самурай на службе у сёгуна. Он был просто самцом, оплодотворяющим свою самку. Частицей вселенной, кружащейся в диком, безумном танхе. Рабом. Божеством. Ничем.

Время потеряло смысл. Это могло длиться мгновение или целую вечность.

Когда она наконец отпустила его, он рухнул на спину на остывающую траву. Кокон из хвостов медленно растворился, вбираясь обратно в нее. Сияние вокруг нее померкло, золотой огонь в глазах погас, сменившись привычной темнотой, но теперь в них читалась глубокая, бездонная усталость и… печаль.

Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в ночное небо. Его тело было пустым, выжженным изнутри. Каждая мышца дрожала от перенапряжения. В ушах стоял оглушительный звон. Его разум был чистым листом, на котором было начертано лишь одно имя. Юки.

Он попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук.

Она наклонилась над ним, и теперь она снова выглядела почти человеческой. Почти. В глубине ее глаз все еще плескалась бездна, в которую он только что заглянул.

— Вот цена, Такэши, — прошептала она, и ее голос был безжизненным и усталым. — Я не просто забираю твое тело. Я забираю тебя всего. Навсегда. Ты еще хочешь платить?

Он не ответил. Он не мог. Он только смотрел на нее, и в его взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. Было лишь пустое, бездонное обожание раба, познавшего своего бога и нашедшего в этом плену единственный смысл существования.

Он потерял рассудок. Но обрел новую веру. И ее имя было Юки.

Сознание возвращалось к Такэши медленно, нехотя, как отливаемое из расплавленного свинца. Оно было тяжелым, бесформенным и чужим. Первым пришло ощущение холода. Влажная прохлада утренней травы под обнаженной спиной, резковатый ветерок, гуляющий по коже, от которой мурашки бежали чередой, смешивая боль и наслаждение в одном трепете.