Онлайн книга «Эгоистичная принцесса»
|
Затем пришло понимание того, на чём она лежит. Не на сырой, промозглой соломе в каменном мешке. Не на голых досках. Под ней была невероятная, забытая роскошь мягкости. Тончайшее шёлковое постельное белье, прохладное и гладкое, скользило под её пальцами. Подушка, набитая пухом лебедя, нежно принимала форму её головы. Тяжёлый, парчовый балдахин, расшитый серебряными нитями, создавал над ложем не тюремный свод, а защитный, царственный полог. Воздух был наполнен знакомым, едва уловимым ароматом — смесь сушёных лепестков её любимых алых роз, воска для полировки дорогой мебели и легчайших духов с нотками бергамота. Этот запах был запахом её опочивальни. Запахом, который она не вдыхала целую вечность — целых два года страха, унижений и тюрьмы. Её веки, склеенные чем-то липким от слёз, которых она не помнила, с трудом разомкнулись. Мир предстал перед ней расплывчатым, залитым золотистой дымкой от яркого солнечного луча, падающего прямо в лицо через высокое, арочное окно. Она медленно, с невероятным усилием, как будто её конечности весили по тонне каждая, повернула голову. И замерла. Она узнавала каждый изгиб резного деревянного потолка с позолотой, каждую фреску на стене, изображающую сцены из мифов, каждый предмет в этой комнате. Массивный туалетный столик изтёмного эбенового дерева с трёхстворчатым зеркалом в серебряной оправе. Шкафы для платьев, инкрустированные перламутром. Небольшой письменный столик у окна, заваленный свитками и флаконами с чернилами. Это была её комната. Её личная, неприкосновенная опочивальня в королевском дворце Эврин. Место, куда после казни она могла вернуться только в кошмарных снах, которые снились бы ей в аду. Но ад, судя по всему, выглядел иначе. Пока её сознание, разбитое и перепутанное, пыталось собрать воедино эти несочетаемые пазлы — плаха и шёлковые простыни, топор и солнечный свет, — в поле её зрения возникло другое лицо. Оно склонилось над ней, заслонив на мгновение ослепительное солнце. Молодое, круглолицее, с большими карими глазами, полными неподдельной, почти панической тревоги. Горничная. Одна из многих. Та, что обычно приносила утренний шоколад и помогала одеваться. Её губы двигались, и до Скарлетт, сквозь ещё не рассеявшийся гул в ушах, донеслись слова, звучавшие как из-за толстого слоя ваты или из глубокого колодца. — Ваше высочество… Вы хорошо себя чувствуете? Вы… вы заснули за чтением… Я не осмелилась разбудить, но вы так побледнели и дышали так странно… Мне стало страшно… Голос горничной дрожал. В её глазах читался чистый, животный страх перед гневом своей госпожи, известной своей непредсказуемой жестокостью. Этот страх был знаком, привычен, как часть интерьера. Но в нём не было того, что Скарлетт видела в глазах людей в последние месяцы своей прошлой жизни — холодного презрения, ненависти, торжествующего злорадства. Здесь был просто испуг слуги перед капризом хозяйки. Обыденный, повседневный, почти домашний испуг. Слова «заснули за чтением» прозвучали особенно абсурдно. Они описывали ситуацию настолько мирную, настолько безмятежную, настую чудовищно далёкую от всего, что она только что пережила, что её разум на секунду отказался воспринимать их смысл. Она заснула? За чтением? В своей комнате? Пока её тело лежало здесь, на мягкой постели, её дух, её сознание пережило публичную казнь? Это была галлюцинация? Невероятно подробный, мучительный кошмар? Или… или что-то иное, что её измученный мозг отказывался даже обдумать? |