Книга Эгоистичная принцесса, страница 8 – Ада Нэрис

Она медленно подняла руку и дотронулась пальцами до своего отражения. Кожа на щеке под пальцами была тёплой, упругой, живой. Не холодной и восковой, как у покойника. Она сжала прядь волос. Они были густыми, блестящими, огненными, а не тусклыми и спутанными. Это было её тело. Но тело из прошлого.

Повернувшись от зеркала, её взгляд, всё ещё остекленевший от потрясения, упал на небольшой письменный столик у окна. Там, среди разбросанных пергаментов, флаконов с разноцветными чернилами и перьев, лежала толстая, кожаная тетрадьс серебряным замочком. Её личный дневник. Она никогда не была склонна к сентиментальным излияниям, но вела его как отчёт о своих деяниях, мыслях, как инструмент контроля над окружающими.

На почти автомате, движимая тем же неодолимым желанием найти точку опоры в этом рушащемся мире, она подошла к столу и схватила дневник. Холодный металл замочка успокаивающе жёг ладонь. Она щёлкнула им, и замок поддался — он был не заперт. Раскрыв тетрадь, она лихорадочно стала перелистывать страницы, исписанные её же размашистым, уверенным почерком, пока не нашла последнюю заполненную.

И там она увидела это.

Дата. Чётко выведенные чернилами лазурного оттенка числа и месяц. Её взгляд прилип к ним, выцарапывая из памяти другую дату — день её казни, день её восемнадцатилетия, который навсегда врезался в сознание. Она мысленно отсчитала время. От сегодняшнего дня, указанного в дневнике, до того рокового утра.

Ровно два года.

Два полных года. Семьсот тридцать дней. Не неделя, не месяц — целых два года, отделяющих её от топора палача, от площади, залитой ненавистью, от его ледяного, удовлетворённого взгляда.

Дневник выпал из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр, страницы веером раскинулись на полу. Но она уже не смотрела на него. Она стояла, прижав ладони к вискам, словно пытаясь удержать разлетающиеся на части мысли. В груди что-то оборвалось, а затем начало нарастать с бешеной, нечеловеческой скоростью. Это было не облегчение. Не радость спасения. Это было что-то тяжёлое, горячее, свинцовое и одновременно невероятно острое.

Это был шанс.

Но не шанс на спасение жизни — ту жизнь, что закончилась на плахе, она уже отдала, она уже была мертва внутри, её душа выгорела дотла в горниле того унижения и поражения. Спасение было не нужно той, кто уже пережила свой конец.

Это был шанс на нечто иное. Единственное, что могло заполнить ледяную пустоту, оставшуюся после смерти. Единственное, что заставляло это юное, здоровое сердце в её груди биться с такой бешеной, хаотичной силой, будто оно пыталось вырваться наружу.

Это был шанс на месть.

Шанс. Это слово висело в воздухе опочивальни, тяжёлое, металлическое, наполненное зловещим смыслом. Оно не несло в себе света надежды или тепла прощения. Оно было холодным, как лезвие, и острым, как шип. Онобыло инструментом, выкованным в адском пламени её пережитого унижения. Стоя посреди роскоши, смотря на своё юное отражение и на упавший дневник, Скарлетт не чувствовала ни радости, ни благодарности за этот невероятный дар судьбы или чьей-то иной воли. Она чувствовала лишь всепоглощающую, чёрную пустоту в том месте, где когда-то билось сердце, и леденящий холод, который начал расползаться по жилам, вытесняя последние следы растерянности и шока.