Книга Истории из Тени, страница 17 – Елена Бабинцева

Он унёс её из архива. Он не мог оставить её в мире людей, беспомощную. Он, чьим уделом было забирать боль, теперь нёс в себе новую, свежую, бездонную. Он спас одну любовь, чтобы потерять другую. И эта новая потеря была тише. Глубже. Она не кричала, как потеря Элизы. Она молчала. А его новая, чистая магия была рождена из этой тишины.

Прошли месяцы. Город Н., как и всегда,забыл. Забыл про девушку-архивариуса, которая внезапно исчезла. На её месте работал другой человек.

В старом заброшенном доме на окраине, где тени были гуще, а время текло медленнее, жили двое. Мужчина с глазами цвета старого янтаря, в которых теперь навсегда поселилась печаль мудреца, познавшего цену всех чудес. И молодая женщина с пустым, безмятежным взглядом. Она могла ходить, есть, спать. Иногда она смотрела на него, и в её глазах мелькал отблеск чего-то знакомого. Но это был лишь рефлекс. Эхо эха.

Он ухаживал за ней. Читал ей книги (те, что она когда-то любила, но теперь она просто слушала звук его голоса). Водил её в сад, который разбил для неё, показывал на цветы. Она улыбалась цветам. Её улыбка была невинной, детской. Это разрывало ему сердце и давало силы жить дальше.

Он был Чародеем Тишины. Он мог дарить покой другим. Но для себя он выбрал другую магию – магию памяти. Каждый день, садясь рядом с ней, он рассказывал ей. Рассказывал о девушке по имени Алиса, которая помнила всё. О её смелости, её уме, её шумной, прекрасной душе. О той ночи в архиве. Об их поцелуе. Он вплетал её историю в тишину её нового существования. Он создавал для неё миф. Красивый, трагичный и полный любви.

Он знал, что настоящая Алиса никогда не вернётся. Но в этой тишине, в этом пустом сосуде, может быть, когда-нибудь прорастёт эхо того чувства, которое она к нему испытывала. Не память, а ощущение. Не знание, а тяготение.

Иногда, в особенно ясные вечера, он брал её холодную руку в свою и говорил в казавшуюся бесконечной тишину:

– Я помню всё за нас обоих, моя шумная любовь. Я буду помнить, пока существует тишина. А она вечна.

И тогда казалось, что её пальцы чуть-чуть сжимались в ответ. Всего на миг. Может быть, это был просто рефлекс. А может быть – отзвук. Отзвук той самой, единственной ноты, которая навсегда изменила их обоих и связала навеки. Одного, обречённого помнить, и другую, обречённую забыть.

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА

Деревня Чернополье стояла в подбрюшье мира. К ней не вела асфальтированная дорога, только черная, жирная глина, которая в дождь вязла по ступицу, а в засуху растрескивалась, обнажая белесые кости старой земли. Бабушка Агафья, к которой приехала Вероника, жила на самом краю, где избы уперлись в стену леса, как испуганные овцы. Лес был не просто скоплением деревьев. Он был существом. Старым, молчаливым, выдыхающим по ночам сырой, грибной холод прямо в окошки.

– Не ходи за околицу после заката, – сказала бабка в первый же вечер, вглядываясь в Веронику сухими, как ягоды бузины, глазами. – И к лесу не подходи. Там тропы не наши.

– А чьи? – спросила Вероника, городская девушка, с кольцом в носу и музыкой в наушниках, которую она тут же сняла, оглушенная тишиной.

Бабка мотнула головой в сторону соседнего дома, такого же покосившегося, но с крепкими, недавно подновленными ставнями.

– Волковых. Они лесные. У них свои порядки.