Книга Изола, страница 114 – Аллегра Гудман

Я целыми днями спала, и мне снилось, что мой малыш растет, округляется и наливается соками, будто дыня на грядке. Он расцветал внутри меня, а я чахла и увядала.

Меня разбудила боль – такая резкая, что я села на постели. Кровотечения не было, но все тело ломило, а ребенок яростно пинался. Я свернулась калачиком в темноте. Уснуть больше не получилось.

– Вот, подкрепись, – сказала мне чуть погодя Дамьен, подавая воду и соленую рыбу. Я охотно приступила к завтраку, хоть мы и ели одно и то же день ото дня. А вот у Огюста совсем пропал аппетит.

Его донимали боль и слабость. Когда я стала ощупывать Огюсту живот, он застонал, а после того, как мы дали ему поесть, его стошнило. От нескольких глотков воды Огюста тоже вырвало. И даже когда желудок совсем опустел, рвотные позывы не утихли, а изо рта хлынула черная желчь.

– Это из-за рыбы, – заключила Дамьен. – Ему от еды так плохо.

Но никакой другой пищи у нас не было.

Нужно было подкрепиться, но мой любимый не мог. Нужно было сесть и взбодриться, но ему едва удавалось приподнять голову.

– Еда ни при чем, – едва слышно возражал Огюст, трогая свой живот. – Просто мне очень больно.

Дамьен завернула нагретый камень в ткань и приложила к его животу, но облегчения не наступило. На следующий день Огюсту стало хуже. Живот у него сильно вздулся, а больное место стало твердым.

Лицо раскраснелось от жара, глаза будто остекленели, а губы пересохли и растрескались. Тут могло бы помочь кровопускание, но у нас не было ни инструментов, ни пиявок, ни даже спирта или вина. Все бутылки давно опустели, осталась только банка айвового варенья. Мы с няней открыли ее и дали Огюсту несколько кусочков айвы. Он съел их с большим удовольствием, сказав, что варенье очень вкусное, и заметно повеселел, а мы с Дамьен очень обрадовались, что угощение пошло ему на пользу.

Руки у него не дрожали, зубы не стучали. Он не впадал в беспамятство и не забывал, кто мы такие. Отчетливо осознавал, что с ним происходит, и очень хотел поскорее выздороветь.

– Я еще поборюсь, – обещал он, но тело все больше слабело.

Жар усиливался и становилось труднее дышать.

– Будто в гору карабкаюсь, – жаловался больной.

В те дни я ела совсем мало, а если и забывалась сном ненадолго, то и сама этого не замечала. Сутки напролет я просиживала у постели Огюста, пока он боролся за жизнь – да что там, за каждый вдох. Мне казалось, что, пока я смотрю за любимым, Господь не заберет его душу, поэтому мы с Дамьен несли неусыпный дозор. Дни и ночи слились для меня воедино. Я не вела календарь, начатый Огюстом, так что совсем утратила чувство времени.

В какой‐то из дней мой возлюбленный вдруг вскинул голову и вскрикнул, а потом снова лег и задышал гораздо легче и спокойнее. С его тела словно бы спало напряжение.

Я решила, что самый страшный этап болезни миновал.

– Тебе легче? – спросила я.

– Да.

– Поспи, – взмолилась я.

Огюст взглянул на меня с печалью и тревогой.

– Боюсь, если усну, то уже не проснусь.

– Я за тобой присмотрю.

– Ты не сможешь помешать неизбежному.

– Ты обязательно проснешься, – твердо сказала я.

– Прости меня, – пробормотал Огюст тоном человека, готового исповедоваться.

– Тебе не за что просить прощения, – с тревогой возразила я.

– Это ведь я тебя соблазнил тогда, на корабле.

– А мне кажется, все было наоборот.