Книга Изола, страница 18 – Аллегра Гудман

– Ты уже взрослая и поедешь со мной.

Я потрясенно уставилась на него. С ним? А где я буду жить? Какие обязанности лягут мне на плечи? Неужели он, холостой мужчина, который по меньшей мере раз в год уезжает в путешествия, решил сделать из меня служанку? Интересно, я буду жить отдельно и самостоятельно или сопровождать его при дворе? И как будет подано мое присутствие: я останусь его подопечной или он возьмет меня в жены?

– Господин… – начала я. Ни Клэр, ни Дамьен не осмелились бы говорить с опекуном в таком тоне, вот только мне было не до дипломатии: отстаивать мне нечего, обсуждать тоже. – Это ведь мой родной дом. Я не знаю другого.

Опекун откинулся на спинку стула и с любопытством взглянул на меня. Моя дерзость его не оскорбила, но пробудила в нем интерес, точно ему показали зверушку, наделенную даром речи. Он улыбнулся, будто бы даже обрадованный моим отчаянием, и добродушно ответил:

– Ну что ж, раз другого не знаешь, пришла пора узнать.

Тише, сказала я себе. Стой смирно. Не плачь. Ни о чем не моли, сперва надо выяснить, что именно он задумал.

– Это ваше окончательное решение?

– Разумеется. Ты поедешь в Ла-Рошель.

Уловив в его тоне нетерпение, я смиренно опустила голову.

– Могу я узнать, когда состоится переезд?

– Когда я пришлю за тобой, – ответил опекун.

Я быстро обдумала его слова. Получается, от меня не требуют, чтобы я сию же секунду бежала собирать вещи. «Когда я пришлю за тобой» – значит, вскоре он снова отправится в путешествие.

– Я молю об одном, – робко начала я. Роберваль не стал перебивать, а только выжидающе на меня посмотрел. – Разрешите мне взять с собой старушку-няню и учительницу, – я кивнула на мадам Д’Артуа. – И ее дочь. Мы с ней очень сдружились.

– Хорошо, но только на время, – ответил Роберваль.

Я опустилась в глубоком реверансе. Опекун отвел взгляд, не кивнув мне и не поклонившись, и завел разговор с секретарем. Пока Роберваль отдавал распоряжения, я не двигалась с места. Мадам Д’Артуа тихо ждала меня у дверей.

Неужели он готов отпустить нас вот так, без подарка? Что это, забывчивость или знак немилости? Этого я не знала – и вряд ли стоило угадывать. Лучше всего было просто уйти, но я упрямо не сдавалась.

– Что такое? – рявкнул Роберваль. – Что еще тебе нужно?

«Ничего». Именно так прозвучал бы верный ответ: «Ничего, благодарю». Но я пошла другим путем.

– Деньги, – отчеканила я хриплым, оскорбленным голосом.

Мадам Д’Артуа встревоженно переступила с ноги на ногу. Говорить о деньгах вслух – настоящий позор. Это неприлично. Вульгарно. Ну а чем мне платить слугам за дрова и сносную еду? На что купить новую одежду?

– Значит, тебе нужны средства, – медленно произнес опекун.

– Больше за меня ходатайствовать некому.

Он мог бы выгнать меня из зала, но не стал. А мог бы осыпать упреками, но в итоге только рассмеялся, потом повернулся к секретарю и взял у того кошелек.

– Лови, – скомандовал опекун и запустил подарок в воздух.

Я вскинула руку, расставив пальцы пошире. Мадам Д’Артуа ахнула. Секретарь привстал из-за стола. Даже Роберваль – и тот удивленно вскинул брови, когда я ловко поймала мешочек с монетами.

Подарок опекуна принес нам облегчение на год с лишним. Скоро отступили холода, солнце разогнало тьму зимних ночей, а мне исполнилось шестнадцать. Той весной я наняла цирюльника, чтобы провести Дамьен операцию по удалению зуба. Бедняжка плакала и закрывала лицо руками, твердила, что куда лучше умереть, но такого исхода я никак не могла допустить. Я подвела широкоплечего и пышнотелого цирюльника к ее постели. Он велел своему помощнику держать Дамьен и приступил к делу, несмотря на ее крики и причитания. Клэр спряталась, а я смотрела, как няне выдирают больной зуб и потом выуживают из десны его осколки, как темная кровь льется в таз.