Книга Изола, страница 74 – Аллегра Гудман

Увы, следующие два дня Дамьен нездоровилось, и я не могла ее оставить. Летний зной донимал всех нас, да еще и ветер совсем стих. Наши корабли легонько покачивались на неподвижной воде под палящим солнцем и почти не продвигались вперед.

Матросы и пассажиры переругивались, ссорились от скуки и много играли в карты: каждый вечер кто‐нибудь непременно проигрывал целое состояние. Один раз трое моряков вскрыли бочки с элем и так напились, что на ногах стоять не могли. Опекун приказал их высечь. Бедолаги всхлипывали и кричали от боли, а когда порка закончилась, так и остались лежать на палубе, истекая кровью. Товарищи обходили их, но только не мой опекун: он без зазрения совести пинал наказанных, мешающих ему пройти.

– С дороги, – ругался он на избитых матросов. Роберваль злился из-за того, что мы попусту теряли время. Ни о каких диковинных бивнях он больше не разглагольствовал.

В тот вечер он с укором сказал Жану Альфонсу:

– Вы ошиблись. За восемь недель нам не доплыть.

– Все зависит от ветра, – пожал плечами штурман.

– Вот только ветер – ненадежный товарищ, на него невозможно положиться, – процедил опекун.

– Посмотрим, – сказал Жан Альфонс.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне, – рявкнул Роберваль.

Штурман промолчал. Спорить с командиром он не мог, но и умасливать его не желал.

– Сыграй нам гальярду, – приказал Роберваль секретарю.

Огюст тут же встал, чтобы достать свой инструмент. Развернув цистру, он пробежался пальцами по струнам и подкрутил колки. Я наблюдала за ним украдкой, но, когда он начал играть, осмелела и подняла глаза. Каюту наполнила ритмичная и вместе с тем задумчивая мелодия.

– Что скажешь? – неожиданно спросил меня опекун.

– О чем, простите? – рассеянно переспросила я, поскольку не ожидала, что он со мной заговорит.

– Ну ты же слушаешь музыку? – уточнил опекун.

– Да.

– И что же ты слышишь?

Мелодия замедлилась. Секретарь внимательно наблюдал за нашим разговором.

– Играй дальше, – приказал ему Роберваль.

Юноша склонился над своим инструментом и начал гальярду заново. Пальцы ловко бегали по струнам, и каждая нотка получалась звонкой и точной.

– А сейчас что скажешь? – снова спросил меня Роберваль.

– Как я могу судить? Мне не хватает знаний, – пробормотала я.

Очень хотелось сбежать, но это было невозможно. Роберваль придвинул свой стул поближе к моему и продолжил тихо-тихо, чтобы слышала я одна:

– Хорошо он играет?

– Да, но у вас выходит лучше.

Опекун нахмурился: слишком уж быстро я ответила, слишком напуганным был мой голос.

– А как Господь поступает с льстецами?

– Это вовсе не лесть.

– Какое наказание их ждет?

– Им отрежут языки.

– А что написано в псалмах? Как Господь покарает грешников с раздвоенным сердцем?

– Семь раз опалит в горниле, как…

– Как что?

– Как серебро, что очистили и переплавили.

– Славно, – похвалил Роберваль и отодвинулся от меня.

А я подумала о том, что и у меня в груди бьется такое вот раздвоенное сердце. Прав был псалмопевец.

Той знойной ночью я лежала на стеганом одеяле и вспоминала голос и музыку секретаря. Пойду на палубу, решила я. Непременно найду Огюста.

Вот только Дамьен еще не спала.

– Не вздумай, – сказала она мне.

– Мне надо свежим воздухом подышать, – возразила я.

Няня притянула меня к себе.

– Не стоит гулять одной.

– Матросы меня не тронут.