Книга И река ее уносит, страница 116 – Джихён Юн

Печь постепенно стихла; зверек был таким маленьким, что исчез через двадцать минут.

– Ты не проклята, – возразил он, когда помещение наконец погрузилось в тишину. Но он расслышал неправильно. Она покачала головой.

– Нет, я – проклятье, – убежденно произнесла Суджин, теребя в пальцах перепачканные бинты, пока они не распустились. Обожженная кожа под ними влажно блестела и уже начала покрываться волдырями. – Мой отец. Моя сестра. Даже моя крыса. Любить меня – это проклятье.

Марк знал, что это не так, но отрицать то, в чем она себя убедила, было бесполезно. Он знал, как непреклонна она в своем горе. Когда Суджин в отчаянии, это чувство охватывает всю ее. Вот каково ее отчаяние: плечи ссутулены, словно она старается казаться меньше. Он видел, как близка она к тому, чтобы сдаться. Казалось, не существовало правильных слов, так что он сказал единственное, что пришло в голову:

– Отстой.

Суджин застыла, словно застигнутая врасплох тем, насколько сильно слова «отстой» не хватало, чтобы описать их ситуацию. У нее вырвался удивленный возглас вроде «ох», а потом неловкий смешок. Напряжение, которое копилось между ними, разрядилось. Вскоре они уже согнулись в неловком приступе смеха. Они рухнули друг на друга, позволяя себе на время забыть обо всем. Когда они наконец пришли в себя, то задыхались, стоя на коленях, прижавшись лбами друг к другу.

– Давай. Пойдем, – сказал Марк, когда смог перевести дыхание. Он поднялся и вышел в коридор, по пути сняв с крючка ключи от машины.

– Куда? – спросила Суджин. Она оглянулась на печку, где дымились останки существа, которое было рядом с ней всю жизнь, и отпустила дверь, закрывая крематорий.

Снаружи свежий утренний воздух пах зеленью. Марк подошел к машине и открыл пассажирскую дверь, а потом указал на растерянное лицо Суджин.

– Слушай. Ты в шоке. Я в шоке. Наши семьи с ума сходят. Полный отстой, и я дышать не могу. – Он говорил правду. В этом городе, в этом залитом водой аквариуме действительно стало трудно дышать. – Так что давай выберемся куда-нибудь на минутку. Только ты и я. Пожалуйста?

Суджин разглядывала свои ботинки. Между ними сквозь трещину в бетоне пробивалась травинка.

– Папа велел мне не выходить из дома. И я вообще не должна быть здесь.

Марк обмяк.

– Тогда я отвезу тебя назад, – предложил он. Но она протолкнулась мимо него и забралась в машину, в ее движениях проступила какая-то непокорность.

– Но я уже здесь, так что какая разница. – Суджин захлопнула дверь.

Радостный, Марк забрался на водительское место, включил зажигание и посмотрел на нее. Заурчал двигатель.

«Определенно, я мог бы в тебя влюбиться, —подумал он, когда они обменялись болезненными робкими улыбками. – Однажды я тебе расскажу».

—Готова? – спросил он.

– Ага.

Машина отъехала от выбрасывающего в утреннее небо дым крематория, проехала мимо могил питомцев, куда семьи приходили, чтобы положить на могильные камни теннисные мячики и игрушки, и покатила к границе города и дальше.

Понадобилось примерно три часа, чтобы добраться до цели. Следуя невысказанной договоренности, Марк и Суджин делали вид, что все нормально. Они ни разу не заговаривали ни о воде, ни о крысах с содранной шкурой, ни о сестрах-призраках. Вместо этого они сплетничали об одноклассниках – кто с кем встречается, – а когда исчерпали даже эту тему, заговорили о погоде. Когда выносить высказывания о погоде стало невозможно, Суджин прислонилась к стеклу, покрытому мозаикой из мошек, и принялась смотреть на пейзаж, проносящийся мимо. Густые леса сменились открытыми полями, на которых тут и там паслись лошади. Стальные скелеты опор электропередачи уходили за горизонт, соединяя проводами далекие города.