Книга Ночи синего ужаса, страница 136 – Эрик Фуасье

Валантен без промедления схватил первый портфель, пристроил его у себя на коленях и расстегнул ремешки. Внутри лежало несколько пачек исписанной бумаги – одни были перевязаны лентами, другие веревками. Беглого взгляда на каждый документ хватало, чтобы в общих чертах оценить их специфику – в основном это были письма, но попадались докладные записки и рапорты более официального характера; все исходили от министерств или иностранных посольств. В каждой пачке они были рассортированы в хронологическом порядке, что облегчало Валантену задачу. Однако поначалу у него возникали трудности с расшифровкой разнообразных почерков, и не только из-за слабого освещения – каретные фонари, качавшиеся на уровне его головы, бросали зыбкие танцующие тени на бумагу, – но главным образом из-за страшной усталости. Эта усталость вкупе с болью во всем теле от полученных в доме судьи побоев и с нервным возбуждением оттого, что он держит в руках секретный архив ужасного Фуше, мешала Валантену сосредоточиться. Порой ему казалось, что строчки начинают извиваться перед глазами и ускользать, как неуловимые шустрые змейки.

Молодой человек упорствовал почти час, разбираясь в содержимом документов, и вдруг целая стопка бумаг, извлеченная из второго портфеля, заставила его взбодриться и полностью захватила внимание. Это была переписка за две недели, прошедшие между вторым отречением Наполеона 22 июня 1815 года после поражения при Ватерлоо[126]и возвращением Людовика XVIII в Париж тем же летом 8 июля. В этот период Фуше, ловкий манипулятор, ухитрился избраться в президиум временного правительства и приложил все усилия для того, чтобы создать впечатление, будто он единственный в мире человек, способный примирить бонапартистов и республиканцев. Поэтому Валантен чуть не охнул от удивления, обнаружив, кому предназначалось большинство писем, отправленных в течение тех двух недель бывшим министром императора Наполеона. А предназначались они представителю династии Бурбонов в изгнании, королю Людовику XVIII.

Когда инспектор поделился своим недоумением с Видоком, тот на миг обернулся к нему с циничной улыбкой.

– На протяжении всей своей долгой государственной карьеры герцог Отрантский вел себя как прагматик. В политике он неизменно руководствовался одной и той же стратегией – всегда выбирать лагерь победителя. Только ей он был верен, только в этом и ни в чем другом демонстрировал завидное постоянство. Что до хозяев, которых он себе последовательно выбирал… скажем так, он никогда не упускал случая воткнуть нож им в спину, если, по его мнению, к тому располагали меняющиеся обстоятельства. Ему приписывают занятное высказывание, которое он, дескать, позволил себе после возвращения Наполеона с острова Эльбы, когда тот уже собирался обосноваться в Тюильри. Слыхали?

– Нет, не доводилось.

– Монархистам, которые боялись, что им снова придется отправиться в изгнание, Фуше сказал: «Спасайте короля, я возьму на себя спасение монархии».

– Но он тотчас же согласился стать министром полиции при Наполеоне! Это не просто двурушничество, это государственная измена!

Видока, казалось, позабавили возмущенный тон и наивность молодого спутника.

– Говорю же вам, мой юный друг, у этого человека никогда не было политических убеждений, он не служил никаким идеалам. Я всегда считал Фуше ловким картежником, которому нравится манипулировать себе подобными, выстраивая хитрые многоходовые комбинации. Но имейте в виду, при этом он был хладнокровным монстром, наделенным чрезвычайно трезвым и острым умом. Думаю, он быстро понял, что возвращение Наполеона всего лишь кратковременный всплеск политического безумия, у которого нет перспектив. После Ватерлоо Фуше должен был прийти к выводу, что единственный способ вырвать из хаоса разоренную, побежденную, наводненную врагами Францию – вернуть Бурбонов на ее престол. Мне неприятно это признавать, но такой вывод оказался спасительным. Единственное, что тут можно поставить Фуше в вину, – это то, что он добился от нового короля дозволения остаться на посту министра полиции. Тем самым он вырядился в одежды Иуды и сунул в карман тридцать сребреников.