Онлайн книга «Призраки воды»
|
Соломон широко улыбается. С наслаждением вы-говаривает “хрясь”. Ха-ха. Пиу-пиу, тебе конец. ХРЯСЬ. Это меня никуда не приведет. Чтобы сменить тему, я вырываю из блокнота чистый лист и протягиваю его Соломону вместе с ручкой: — Напиши, пожалуйста, свои имя и адрес. А может, нарисуешь что-нибудь? Он, кажется, готов делать что угодно, лишь бы не говорить больше о покойной матери, и я его понимаю. Солли с готовностью берет лист и выполняет мою просьбу, а я наблюдаю за ним, как за Грейс, — смотрю, как он пишет и рисует. И снова не замечаю в моторике ничего подозрительного. Соломон вычерчивает буквы довольно хорошо для своего возраста, хотя, в отличие от Грейс, ничего экстравагантного не пишет. Просто “Соломон Тьяк, Балду-хаус”. — А рисунок? — А что мне нарисовать? — Что хочешь. Может быть, Балду. Да, нарисуй Балду-хаус. Соломон рисует, высунув кончик языка. Это называется рефлекс Бабкина — примитивный рефлекс, связанный с задачами, которые требуют умственной концентрации, физической координации там, где задействована мелкая моторика. Рефлекс этот может быть остаточным явлением — память о тех временах человеческой эволюции, когда мы перешли от устной речи к речи письменной. Предполагается, что язык как бы готовится произнести слова, которые предстоит написать. Этот рефлекс исчезает по мере взросления, но Соломону всего семь лет, и это для него нормально. Порой он ведет себя и говорит как совсем маленький, но он травмирован смертью матери. А психика ребенка, пребывающего в состоянии горя, иногда регрессирует до более младшего возраста. Словно для того, чтобы вернуть прежний мир, тот, что был до несчастья. Однако иногда рефлекс Бабкина сопровождает расстройство памяти и серьезные проблемы в эмоциональной сфере. Я не могу его игнорировать. — Всё! Соломон гордо предъявляет мне листок. Рисунок — примитивное изображение дома, массивный квадрат без деталей, словно Соломону все равно. Гораздо детальнее изображены большие птицы, которые зависли над домом и сидят на дереве. Я настолько погрузилась в размышления о его психической интеграции, что не заметила, как он рисовал этих птиц. Выглядят птицы угрожающе. Рядом с домом стоит женщина из палочек, и птицы величиной с эту женщину. — Соломон, ты часто видишь птиц? В доме и на улице? Поэтому ты и нарисовал их? — Вам нравится мой рисунок? — Соломон хмурится. — Да. Но почему ты нарисовал столько птиц? Соломон снова хмурится, он и не думает отвечать на мой вопрос. Хватает бластер, целится в динозавра, пиу-пиу. — Солли, расскажи мне про птиц. Они как те люди в подвале? Расскажи про “Непонятную”. Что она такое? Пиу. Наконец Соломон оборачивается и пожимает плечами. Может, ему скучно, а может, он не хочет отвечать. Ему семь, и он переживает трудный период, а я нажимаю на такие чувствительные точки. — Пожалуйста, расскажи мне про птиц. Ты столько о них говоришь, ты нарисовал их, но я не понимаю, откуда они. Их же никто больше не видит. — Я вижу. Вижу, вижу. Везде, но когда я хочу их нарассказать, вы как она. Как Грейс. — В смысле? — Не верите мне, и что толку? Толку штото-о-олку? — Ладно, Солли, ладно, мы почти закончили. Еще один… — Нет. Нет. Нет нет нет. Разговоры про маму она умерла папа мне сказал. Умерла! — Хорошо, мы закончили. Извини… — Умерла! |