Книга Холодные близнецы, страница 105 – С. К. Тремейн

В конце скамьи сидит мой отец. Он в пыльном черном костюме, который он с некоторых пор надевает только на похороны. Отец очень постарел – у него появился двойной подбородок, а его прежде блестящие волосы цвета воронова крыла побелели и поредели. Тем не менее в его водянистых голубых глазах еще сохранился блеск. Внезапно он поворачивает голову и улыбается мне – слабой, но обнадеживающей улыбкой, пытаясь хоть как-то поддержать меня. У него тоже виноватый вид.

Моему отцу действительно стыдно за все. Он орал на нас, когда мы были детьми, он изменял матери, а она все равно не бросала его – и теперь его еще больше мучает совесть. Он пытался заглушить стыд алкоголем, но лишь испортил себе карьеру и стал жутко раздражительным – порочный круг сугубо мужской фрустрации.

Все, как у Энгуса.

Потом отец перестал кричать и пить. Он вышел на пенсию с тем немногим, что сохранил. Он научился готовить португальскую катаплану[23]на просторной кухне в Инстоу. А когда наши близнецы приезжали в Девон на каникулы, он сиял от радости.

– Иисус сказал ей: Аз есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, воскреснет.

Что-то глубоко внутри меня пылко отзывается на эту фразу: ведь в моем случае все именно так и есть: пусть даже вторая моя дочь и умерла – во второй раз, моя Лидия воскресла. Родилась снова. И теперь она увлеченно читает гэльскую Библию, перелистывая страницы покрытыми шрамами пальцами.

Я хватаюсь за спинку скамейки. Надо выдержать. Еще чуть-чуть.

– Пожалуйста, встаньте.

Мы встаем, чтобы спеть псалом. Я запинаюсь и путаюсь, а Молли, которая стоит возле соседнего прохода, краснеет и застенчиво улыбается мне: дескать, «милая, ты справишься». Такое выражение – на лице у каждого, кто бы на меня ни посмотрел.

– Господь милосердный, ангелы-хранители малых сих видят Твой Лик в раю вечно. Даруй нам силы поверить, что этот ребенок был взят на Небеса в безграничной милости Твоей.

Почти конец. Я смогла. Моя маленькая Кирсти, моя доченька, свободна. Ее смерть признана, ее душа отпущена и отослана, чтобы соединиться с облаками над Ред-Куллинз. И опять я не могу ничему поверить. Вероятно, Кирсти навсегда остается здесь. По-своему. В виде своего близнеца.

Мы подходим к кульминации, и священник подпускает твердости в голос:

– Боже, дарующий вечное милосердие и прощение! Смиренно молим Тебя о душе Кирсти Муркрофт, которую ныне призвал Ты от мира сего, да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее вовеки…

У меня в левой руке – скомканный носовой платок, и я сжимаю его изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

Потерпи, Сара, еще несколько минут. Я хорошо запомнила литургию – одна строчка осталась. Все повторяется. И кончается.

– Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога-Отца, и благословение Святаго Духа со всеми вами. Аминь.

Служба завершена, я отмучилась.

Теперь я плачу. И когда мы выходим толпой под чистый и ласковый декабрьский дождик Ская, слезы текут рекой. Дождь моросит над проливом от Шиэл-Бриджа до Ардвасара. То прекратится, то вновь припустит. Джош разговаривает с Энгусом, мой отец держит Лидию за руку. Ковыляет моя мама. Был бы здесь мой чертов братец, чтобы ей помочь, но он сейчас на Аляске, ловит сетью лосося, как мы предполагаем.

Я не скрываю слез, и они капают и капают, как бесконечный дождь со снегом над Сгурр-нан-Гиллеаном.