Книга Холодные близнецы, страница 107 – С. К. Тремейн

Похоже, они не собираются утихомириваться, но я уже наслушалась их ядовитых реплик. Я сыта стычками отца с Энгусом на три жизни вперед. Я оборачиваюсь налево – в трех ярдах от меня сидит мать с бокалом красного вина. Я подхожу к ней и киваю на отца и Энгуса:

– Они опять начали.

– Дорогая, им нравится спорить, ты сама знаешь.

Она кладет свою морщинистую руку на мою ладонь. Ее задумчивые голубые глаза сверкают – вопреки всему. Они такие же яркие, как у моей дочери.

– Хорошо, что все кончилось. Ты держалась молодцом, Сара. Я горжусь тобой. Ни одной матери не пожелаю пройти через это, – произносит она и делает глоток вина. – Две поминальные службы. Две!

– Мама…

– А как у тебя дела, дорогая? Тебе лучше? Ну… внутренне? Ты понимаешь, о чем я. Как у вас с Энгусом?

Я не хочу в это углубляться. Не сегодня. Не сейчас.

– У нас все нормально.

– Точно? У меня сложилось впечатление, дорогая, что между вами какая-то напряженность, что ли?

Я, не мигая, смотрю на нее.

– Ма, мы в порядке.

А что мне ей сказать? Ма, представляешь, выяснилось, что мой муж переспал с моей лучшей подругой спустя почти месяц после смерти моей дочери?

По крайней мере, никто не обратил внимания на отсутствие Имоджин на службе и на поминках, хотя, может, кое-кто и заметил. Имоджин послала мне несколько электронных писем в стиле «прости-прости», но я их сразу же удалила.

Мать пытается установить причину моей молчаливости и расспрашивает дальше. Довольно нервно.

– То есть переезд вам помог? Здесь очень красиво, несмотря на погоду. Я теперь понимаю, почему тебе так нравится Торран.

Я молчу, мать продолжает трещать:

– И Лидия! Конечно, чудовищно так говорить, но теперь, дорогая, когда Лидия осталась одна, есть шанс, что ее жизнь войдет в прежнее русло. Близнецы были такие разные, а сейчас Лидия, похоже, оправилась, хотя то, что случилось, действительно ужасно.

– Догадываюсь.

Какая-то часть меня хочет обидеться, но у меня нет сил. Может, мать права.

Мама отхлебывает слишком много вина, по ее подбородку стекают капли. Она развивает тему дальше:

– И ведь они дрались, не правда ли? Лидия и Кирсти? Я помню, ты мне рассказывала, что Лидия была слабее, и еще в утробе близняшки дрались за питание. Да, они крепко дружили, не разлей вода, но они сражались за твое внимание, и Кирсти жаловалась больше, так ведь?

О чем она вообще? Почти ничего не значащая болтовня, я практически не слышу. Я вижу Лидию, она просто изнемогает. Она стоит у выхода и смотрит через стеклянные двери на дождь.

Как она держится? О чем она думает? Ее одиночество превратилось в абсолют. Любовь и жалость подкатывают к горлу, как тошнота, я обрываю маму и проталкиваюсь через толпу гостей к своей дочери.

– Лидия, ты в порядке?

Она оборачивается и вяло улыбается мне:

– Мама, я здесь, но меня нет. Меня больше нет.

Мне больно, но я тоже улыбаюсь ей в ответ:

– Тебе не нравится дождь?

Она мрачнеет. Не понимает меня. Я беру ее нежную покрытую шрамами руку и целую ее. Треплю по розовой щечке.

– Но, милая, ты смотрела на дождь.

– А? Нет, мама, – говорит она безучастно. – Вообще-то не на дождь.

Она указывает на дверь, ее тонкая кисть выглядит элегантно и как-то по-взрослому в черном платье с длинными рукавами:

– Я в машине разговаривала с Кирсти, она была в зеркале, в которое папа смотрит, когда сидит за рулем.