Книга Холодные близнецы, страница 72 – С. К. Тремейн

– Налей мне еще, – сказал Энгус. – Спасибо.

Он поднял бокал и выпил половину одним махом.

– То есть это опровергает существование Бога, и все можно объяснить ужасом перед хищниками и страхом смерти?

– Я всегда считал, что мы должны во что-то верить, – вмешался Чарльз. – В конце концов, дети верят от природы – совершенно инстинктивно. Когда моим стукнуло шесть лет, они по-настоящему верили в Бога, а теперь выросли и стали атеистами. Как-то печально.

– Дети еще и в Санта-Клауса верят, и в пасхального кролика.

Чарльз проигнорировал реплику жены и продолжал:

– Следовательно, жизнь подвергается коррозии. Чистая детская душа с годами ржавеет и пачкается.

– Чарльз, ты мало читал Ницше, и в этом твоя проблема.

– А я не сомневался, что его проблема – порнуха в Интернете, – заметил Джош, и присутствующие засмеялись.

Джош опять поддел своего высокопарного старшего товарища, и Джемма отпустила пренебрежительную шутку насчет калорий. Энгус глазел на Чарльза и думал, неужели он – настолько мудрый мужик? Забавно, но занудный лондонский арт-дилер порой изрекал что-то удивительное или интересное. Остальные по большей части пропускали это мимо ушей, но иногда – сейчас, например – он каким-то образом выдавал нечто гениальное, с чем Энгусу хотелось сразу же от всего сердца согласиться. А знает ли о подобном эффекте сам Чарльз?

И тут Чарльз произнес:

– Собственная смерть мне не столь страшна, как смерть ближних. Вот что невыносимо. Ведь я их люблю, и часть меня умирает вместе с ними. Короче говоря, любовь – своеобразный вид самоубийства.

Энгус смотрел. И пил. И слушал. Джош пустился в дискуссию о регби с Сарой и Джеммой, а Энгус едва не потянулся через стол, чтобы пожать Чарльзу руку и сказать: «Да, ты совершенно прав, а они – нет. Отчего они все тебя игнорируют? То, что ты говоришь, – абсолютная правда, смерть близких гораздо страшнее, чем собственная, и всякая любовь – действительно разновидность суицида. Когда любишь кого-нибудь, то сознательно сам себя разрушаешь, отказываешься от себя, убиваешь что-то в себе».

– Надо привести Лидию, – сказала Сара.

Оказалось, что она стояла позади него.

Энгус очнулся, вытер вино с губ, обернулся и кивнул.

– Да. Хорошая идея.

Затем он помогал убрать тарелки со стола, и когда вернулся в гостиную, неся десерт – мороженое с черным хлебом и соленой карамелью,[19]Лидия уже стояла рядом с матерью возле окон, выходящих на пролив.

– Ей можно мороженое? – спросила Молли.

Сара тронула Лидию за плечо.

– Дорогая, будешь мороженое? Твое любимое.

Энгус наблюдал. С его дочерью было что-то не так.

Лидия, не отрываясь, смотрела в незашторенное окно. На луну, на воду, на силуэты деревьев – здесь росли елки вперемешку с ольхой.

Однако в гостиной был включен свет, и в стекле отражалось все то, что происходило внутри: стол, стулья, картины на стенах, взрослые подвыпившие гости. И маленькая девочка в платьице, оцепеневшая возле матери.

Энгус понял, что сейчас случится. Но он опоздал.

Лидия закричала:

– Уходи! Убирайся! Я тебя ненавижу!

Она подняла кулачки и изо всех сил ударила в стекло. С жутковатым звуком оно треснуло и осыпалось. Полилась кровь. Слишком много крови.