Книга Холодные близнецы, страница 75 – С. К. Тремейн

Мы с Энгусом тоже помалкиваем.

Лидия с наскоро забинтованными руками лежит на носилках. Теперь она вялая и грустная. Пассивная. Невыразительная. Машина несется вперед. Я думаю. Говорить мне незачем, да и нечего. Портри приветствует нас круговой развязкой, уличным движением, двумя супермаркетами, полицейским участком, и я внезапно испытываю сильное желание очутиться снова в Лондоне. В первый раз за это время.

В больничке Портри, в отделении скорой помощи, пальчики Лидии штопают аккуратными стежками, мажут мазями и кремами, облегчающими боль, профессионально и очень основательно бинтуют, выказывают с гебридским акцентом жалость и сострадание. Мы с Энгусом смотрим друг на друга, не говоря ни слова.

Затем нам делают одолжение и подвозят нас обратно в Орнсей, так что мы избегаем расходов на такси. Мы с Энгусом чересчур пьяны, чтобы садиться за руль: ведь мы думали проехать только полмили от «Селки» до Джоша и столько же обратно и не заморачивались над собственной трезвостью.

Сейчас мы кажемся себе ужасными. Стыд за опьянение смешивается со стыдом за все остальное. Мы отвратительная пара. Худшие родители на свете. Мы потеряли одну дочь, позволив ей упасть с балкона, а теперь, похоже, можем лишиться другой.

Мы это заслужили.

Энгус заводит лодку, и она скользит по воде, направляясь к Торрану.

Я укладываю Лидию в постель, затем мы с Энгусом идем в «Адмиральскую кровать». Энгус пытается обнять меня, но я его отталкиваю. Мне хочется побыть наедине со своими мыслями. Он назвал ее Неваляшкой, и я гадаю, что это значит.

Ночью мне снится сон: я сижу на кухне и стригу себе волосы. Когда я смотрю в зеркало, то понимаю, что остригла все. Вдруг я замечаю, что я голая и чувствую на себе чьи-то взгляды. Незнакомые люди таращатся на меня через окно, и тут я ощущаю на губах ледяной поцелуй. Когда я просыпаюсь, мне хочется помастурбировать, мои пальцы лежат на лобке. Время – четыре утра.

Но когда я кладу голову на подушку, меня захлестывают непреодолимые угрызения совести. Они пребывали где-то глубоко внутри меня, как донный ил, и сон взбаламутил густой ил. О чем этот сон? Мне еще стыдно за мою измену? После стольких лет? Или, может, вина за то, что я оказалась плохой матерью: меня не было возле девочек, когда моя дочь упала и разбилась насмерть.

Энгус храпит, и все ему нипочем. На небе светит луна, она висит над проливом Слейт – над шотландскими соснами Камускросса и над стадом белых яхточек со снятыми на зиму парусами.

Утром у нас нет никаких дел. Лидия сегодня не пойдет в школу – на ее руках бинты, а глаза заволокла печаль, и Энгусу придется сидеть дома и заботиться о нашей дочери. Втроем мы пьем чай и сок.

После завтрака Лидия идет со мной к окну. Мы наблюдаем за одиноким тюленем, который примостился на камне на Салмадейре, он грустно тявкает и напоминает мне калеку – у него как будто нет губ.

Я вешаю белье на веревку. День нынче холодный, но ясный и солнечный. Я невольно любуюсь на заливы – Лох-Алш, Лох-Хурн и Лох-на-Дал, на речки и эстуарии. Неподвижная вода слабо поблескивает под блеклым солнцем, которое то скрывается за облаками, то показывается вновь.

На волнах качается большая синяя лодка под названием «Атлантис». Я видела ее раньше. Это одна из прогулочных лодок со стеклянным дном, в Кайле на таких катают туристов, показывая им, что происходит на дне студеных заливов. Вяло кивающие заросли ламинарии, как придворные, бьют поклоны морскому владыке, а ниже – в глубине – колышатся другие водоросли. Порой мелькнет акула или грустно потащат в сторону свои щупальца фиолетовые пульсирующие медузы.