Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 35 – Дарья Иорданская

А чай у Залесских заваривали отвратительный.

Вернувшись к себе, Лихо прошел по комнатам, пытаясь угадать, где здесь, среди этих казенных вещей, сохранилось еще присутствие Олимпиады Штерн. Но дом точно позабыл ее. Ведьмака Штерна помнил прекрасно, досадовал о его смерти, иногда пытался отомстить, но Лихо так просто не возьмешь.

А вот Олимпиада о смерти мужа не переживала совсем. Кажется, даже радовалась, что он сгинул.

Подойдя к окну спальни, Лихо глянул в сад. В лунном свете видна была дорожка, цветники, готовые вот-вот распуститься каскадами ярких летних цветов. Старая яблоня была видна. В окне напротив свет горел ярко, и виден был тонкий силуэт. Женщина потянулась, подняла руки, выбирая из прически шпильки, и волосы рассыпались по плечам. Потом она подошла, раздернула шторы и оперлась обеими руками на подоконник.

Странное в ней что-то было. Чужое. Лихо, обычно к людям безразличный, не мог выкинуть молодую вдову из головы. Потом понял – пустая. Нет в ней той силы, что бурлит в Акилине или же в Ефросинье. Жизни нет, потому что для всякой ведьмы сила и есть – жизнь.

Потому что кровь есть душа…

Лихо еще пытался ухватить мысль за самый кончик хвоста, но он был скользкий, точно плесневелый, и мысль от него ускользнула. И он уснул.

* * *

На этот раз сон был такой яркий и жуткий, что врезался в память до последней детали. Человек снился, очень худой, очень бледный, изможденный. Он умирал, но за жизнь цеплялся до последнего, не желая уходить. И вот стоял он, нагой, и к нему шли другие люди, полнокровные, сильные, и каждый отдавал что-нибудь. Кто-то – руку, кто-то – глаз, а иной разрезал запястья, вскрывал вены и заполнял кровью бездонные кувшины, стоящие у ног худого. Но все без толку. Сила проходила сквозь, не задерживаясь, и, кажется, только еще изможденнее становился, еще бледнее. А ему все отдавали и отдавали.

Огонь вспыхивал у худого под ногами.

Открыв глаза, Олимпиада пыталась понять, где находится, привыкнуть к свету, к теплу солнечного луча, скользящего по лицу. Все верно, она дома. В своей девичьей спальне. В Загорске. Вот – самое точное определение. Она в Загорске, на родине. В спальне. Теперь уже кажется, что в чужой, потому что той девушки нет на свете. Измолотили ее в прах сперва мать, затем муж, а потом – Черное море.

К завтраку накрыли на веранде. Отец оторвался от газеты, посмотрел на Олимпиаду, кивнул и вернулся к чтению. Не интересовала его дочь. Мать улыбнулась, но улыбка у нее всегда выходила как у крокодила в зоосаде.

– Траур долго носить не следует, – приказала она, разглядывая черное платье. – Через неделю пошлем за портнихой и выправим тебе гардероб. А пока тебе лучше у бабушки пожить.

Ефросинья Домовина жила в лесу, возле опушки, в самой настоящей избе на курьих ногах. Даже мухоморы окрест имелись, бузина да бересклет. Но дорожка к ней была проторенная. Часто приходили, вызывали, подносили подарки – иногда и деньги – и спрашивали совета. А потом зачастую сожалели, потому что советы старой ведьмы всегда отличались неприятной оригинальностью.

Что будет, когда бабушка узнает, что Олимпиада утратила свой дар?

Изжарит, наверное. На лопату посадит, и в печь.

– Оставь ты ее пока в покое, – попросил отец, не поднимая глаз от газеты. – Дай девке дух перевести.