Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 34 – Дарья Иорданская

Страшно стало. Ведь может он в одну секунду выхватить свой огненный меч и…

Страшно и хорошо, потому что в таком случае все быстро закончится, почти безболезненно, и сожалеть станет не о чем.

– Я не знала, что муж мой убивает людей, ваше превосходительство, – ответила Олимпиада тихо. – Но едва ли могла не догадываться об этом вовсе. Маг ведь, ведьмак. Не березки же он обнимает.

– Вы боялись его?

– Ну что вы! Что за глупости?

Да. Очень боялась. Не было у Василия Штерна ни сердца, ни совести. Даже если бы и не был он убийцей, от него все равно добра не жди. Гнилое нутро. В те времена Олимпиада это нутро еще могла видеть, потому и не хотела выходить за Василия, да как откажешь? Мать считала партию выгодной, говорила о детях, которые непременно унаследуют силу обоих родителей, о влиянии Штерна, о его положении в Загорском обществе.

– Знаете, Олимпиада Потаповна, – сказал вдруг Лихо, улыбнувшись, – мир мужем вашим покойным и матерью не ограничен. Яблоня эта плодоносит еще?

Неожиданная смена темы сбила Олимпиаду с толку.

– Д-да…

– Сладкие? Душистые? Я, видите ли, Олимпиада Потаповна, запахи всякие не люблю, но вот яблочный мне нравится, и даже очень.

– Душистые, – кивнула Олимпиада. – Коричные.

– Если задержусь еще, напрошусь угоститься, – сказал Лихо. – Я вас оставлю, Олимпиада Потаповна, с вашего позволения.

– И… и все? – Олимпиада вжала ладонь в шершавую кору яблони. – Меня… не обвиняют ни в чем?

– А в чем вас обвинить, Олимпиада Потаповна? – искренне удивился Лихо. – У нас, знаете ли, жена за грехи мужа платить не должна. Но и я перед вами за смерть его извиняться не обязан.

– Все в порядке, – пробормотала Олимпиада, – он был ужасным мужем.

Но Лихо все это было едва ли интересно, и он ушел.

* * *

Идти к Залесским на ужин Лихо в этот вечер не собирался. Нарушать семейные планы ему не хотелось, как и видеть молодую вдову. Жалость была чужда ему, а угрызения совести едва ли могли мучить, коли речь шла о сошедшем с ума от жажды могущества ведьмаке. Но вот не хотелось, и все тут. Не любил Лихо, когда смотрят на него враждебно. Злость – эмоция дурная, тухлая, в отличие от солоноватой досады, или пряного страха, или горького горя.

Однако он проголодался и вымотался за день, а потому вынужден был постучаться в соседский дом. Пожалуй, стоило взглянуть на вдову, задать ей пару вопросов – чисто формальных – и позабыть обо всем раз и навсегда.

Вдова оказалась настоящей красавицей.

Близко знакомый и с ее матерью, и с бабкой, Лихо невольно представлял себе настоящую ведьму: дородную, румяную, властную. Шутка ли, Акилина Никитична под каблук оборотня загнала, который в медвежьем обличье мог ее одним движением лапы пополам переломить.

Олимпиада Потаповна Штерн оказалась изящной, стройной, что только подчеркивало траурное черное платье. Но главное – что, в конце концов, Лихо до ее фигуры? – лицо у нее было тонкое, умное, с большими серо-зелеными глазами, которые смотрели печально, потерянно. Горько пахло от нее, сиренью. А волосы были цвета лугового меда, так что вправе было ждать, что запах этот будет медвяный, клеверный, солнечный. Диссонанс раздражал и заставлял Лихо раз за разом возвращаться взглядом к лицу женщины.

Она была молчалива, словно боялась слово вставить. Впрочем, мать ее в лишних собеседниках не нуждалась, ей хватало пары благодарных слушателей. Михайло Потапович, привычно оробевший в присутствии матери, помалкивал. Лихо отвечал, когда его спрашивали, поддакивал в нужных местах и рассматривал вдову. Она была глубоко погружена в себя.