Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 31 – Дарья Иорданская

– Говори, – вздохнул Лихо.

– Видите ли, Нестор Нимович… – Мишка помял в руках шляпу. – Сестрица моя сегодня возвращается. Домой бы наведаться, поддержать ее.

Сестрица. Все верно. Жена – теперь уже вдова – ведьмака Штерна, которого Лихо полгода назад рассек огненным мечом.

– Верно, – кивнул он. – Сестра…

– Олимпиада. – На лице Мишки расцвела непривычная, совершенно детская улыбка, которой не было, когда говорил он о матери или об отце. – Ей сейчас помощь моя нужна. Ужин у нас, понимаете ли, Нестор Нимович, торжественный.

Поминки, стало быть.

– Маменька и вас приглашает, говорит, вам как почетному гостю всегда рады.

Лихо едва не поперхнулся воздухом, который как раз в эту минуту вдохнул. Почетный гость. На поминках. Вот, значит, как.

– Идите, Михайло Потапович. За собутыльниками Дикого отправим Савушкина и Рытвина, пора бы уже и им поработать.

* * *

Дом ничуть не изменился. Да и с чего бы ему, ведь прошло чуть меньше года. Мебель была та же и так же расставлена, и даже цветы в вазах, кажется, те же самые. Матушка всегда расставляла весной огромные кипы сирени в округлых вазонах, и дом наполнялся почти невыносимым сладким запахом. Стол под круглой скатертью – тот же. Портреты те же и фотокарточки. Одну только убрали, где Олимпиада снята под руку с мужем. Василия Штерна для этого дома больше не существует.

Ее спальня также прежняя, девичья, с узкой кроватью, накрытой белым, вязанным крючком покрывалом. Она и есть девичья, ведь, выйдя замуж, Олимпиада поселилась в другом доме, пусть и совсем рядом. Сейчас в супружеской их со Штерном постели спит другой человек. Вот тот дом должен измениться, там пахнуть должно по-другому. Олимпиада подошла к окну, отвела в сторону тюлевую штору и выглянула. Дом был рядом – кажется, руку протяни. Уютный, маленький, в самый раз для молодой семьи. Куст жасмина под окнами спальни никуда не делся. И травный садик ее – тоже, и вот это удивительно. Если выйти после дождя, спуститься в сад и легонько провести ладонью по всем кустам и травам, запах от земли поднимается чудесный, пряный и свежий.

– Пока ты здесь останешься. – Мать стояла в дверях, оглядывая комнату так, словно видит ее впервые. – А потом найдем тебе место. Бабушке можешь помочь. А еще наставница моя, старая Глафира, из Петербурга писала: есть там необходимость в хороших ведуньях нашего профиля.

Особняк, особняк, стань ко мне передом, к Фонтанке задом. Олимпиада подавилась смешком.

Как сказать матери, потомственной колдунье, что нет больше сил, кончились, вытекли по капле?

Нет, только не сегодня.

– Переоденься, отдохни с дороги, – велела мать. – Ужин скоро, а там и Мишенька вернется со службы.

Мишенька еще на службе, не навредил ему Штерн, и это хорошо. Очень хорошо. Все по-прежнему. И все хорошо, а слезы – это от радости, что дома.

Олимпиада села на пол, прижала колени к груди, ткнулась в них лицом и разрыдалась, и наплевать, что черный шелк слезами будет испорчен. Она рыдала долго, и что-то уходило с этими слезами. В конце концов стало легче. Она поднялась, сняла с себя дорожное платье, пыльное и заплаканное, и переоделась в почти такое же, тоже черное, тоже шелковое. Точно ведьма с открытки, шляпы остроконечной не хватает. Сверху только шаль белая, потому что к вечеру стало прохладно.