Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 86 – Дарья Иорданская

– Постойте, ваше превосходительство! – Бирюч нагнал его уже в дверях и снова цапнул за локоть. Предвкушением пахнуло, а еще – селедкой и какой-то застарелой, неудовлетворенной завистью.

– Вы свою пару слов получили. – Лихо взял журналиста за рукав, руку с локтя своего снял и указал на дверь. – Уходите, любезный Евграф Поликарпович, не мешайте работать.

– Так и я работаю, ваше превосходительство, – продлил сладкую улыбку Бирюч. – Всяк свой хлеб ест. Может, тогда пара слов о помощнице вашей? Скандал-то какой! Вдова нашего убийцы-полицейского теперь на палача его работает. Хотя, слов нет, женщина она эффектная. И молодая совсем.

Лихо поднял взгляд и увидел Олимпиаду в паре шагов за спиной Бирюча. На щеках ее на мгновение вспыхнул румянец – от смущения или гнева, и не уловить сразу, а потом она скрестила руки под грудью и сказала холодно:

– День добрый, Егор Петрович.

Бирюч обернулся, мазнул по Олимпиаде сальным взглядом, да и ушел ни с чем.

– Теперь пакость какую-нибудь напишет, – проворчала Олимпиада, закутываясь в шаль, точно пытаясь укрыться от витающего еще в приемной сального журналистского взгляда. – Я с кикиморой говорила.

– С кикиморой? – переспросил Лихо, на мгновение – давно не бывало такого – утративший нить разговора. Все ему ящик дорожный мерещился.

– Вы, Нестор Нимович, что-то бледны очень. – Олимпиада покачала головой. – Вы же не завтракали. Я сейчас все принесу, а дела как-нибудь полчаса подождут.

Лихо кивнул, вошел в свой кабинет и окна распахнул, впуская гомон, птичье пение и особенный, совершенно летний запах. Дух сирени совсем уже выветрился, белым шиповником запахло, и этот аромат Лихо нравился в отличие от запаха сортовых роз. Ягодами пахло. Сахаром.

– Блины остыли совсем, так я с ними блинник сделала. – Олимпиада плечом открыла дверь, вошла бочком и поставила поднос на столик. – Неважно вы что-то выглядите, Нестор Нимович…

– Давно вы этого борзописца знаете?

Олимпиада голову к плечу склонила, прикидывая.

– Лет, думаю, двадцать. Я была совсем маленькая, когда его отец сюда из Москвы перебрался. И звали тогда господина Бирюча Евграфа Поликарповича – Егором Петровичем Кузнецовым. С Мишкой… С Михайло Потаповичем за одной партой сидел. С ним что-то не так?

– Просто любопытствую, – отмахнулся Лихо, принимаясь за завтрак. Первый кусок блинного пирога, прослоенного сметаной с земляникой, он умял молча, потом вытер пальцы, чаем запил и спросил: – Что за кикимора?

– Домашняя. – Олимпиада и сама села, чашку чая взяла в ладони, а смотрела поверх нее, поверх плеча Лихо куда-то в окно. – Не местная, в Загорске пару недель. Хотела в заброшенный дом вселиться.

– И что же?

– И какая-то неведомая сила ее оттуда вышвырнула.

– Неведомая сила? – усмехнулся Лихо.

– Ее слова. Кикимора перепугалась и больше туда не лезла. Говорит, что ничего не видела и не слышала, но, думаю, лукавит. Она еще придет в участок, ей вселиться куда-то нужно.

– Напишем в Синод, – кивнул Лихо и вернулся к завтраку, который, впрочем, ему опять не суждено было закончить.

Дверь открылась, и в кабинет протиснулся Мишка, несущий целую гору всяческих папок, иные тоненькие, в два листа, а иные почти лопались от распирающих их бумаг.

– Привезли тело из леса, Нестор Нимович, – объявил Мишка и голодным глазом посмотрел на блинник.