Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 116 – Дарья Иорданская

У Дамиана могло бы получиться, наверное. Но не у нее. Она – чужая. Случайная знакомая, попутчица. Так просто сдаться, закрыть глаза, позволить Дженет Шарп победить. Значит, и сражаться глупо.

Чужая была мысль, жалкая и фальшивая, и от нее во рту появлялась ядовитая горечь. Но означала эта мысль и еще кое-что: Дженет Шарп изволила сражаться, посчитав Федору пускай и слабеньким, но все же противником. Возможно, это от скуки. Она стара, значит, скука ее со временем стала почти невыносимой. Надо же себя занять чем-то, хоть как-то позабавиться.

Сражаться было нелегко, особенно вот так, прижатой к постели тяжелым телом, когда горячие руки расстегивают корсаж, рвут ткань, добираясь до груди.

Федора не выносила грубости, слишком ей были памятны любовники матери. Избавившись от иллюзий, та пошла буквально по рукам, стала неразборчива, и знать бы, кто вложил в ее пустую, заполненную только алкогольными парами и сожалениями голову мысль отправить семилетнего ребенка в монастырь, подальше от разврата и уже ощутимого запаха смерти.

Накануне отъезда Федора видела смерть своей матери во сне: нож, перерезанное горло, точно вторая улыбка, и ощущение, что это неправильно, потому что мама не улыбается и красный ей не идет. Федора так и не решилась узнать, правда ли так все случилось, или же мать ее спилась и умерла в горячке или от болезни, а может, и вовсе еще жива. Но ненависть к мужской грубости точно осталась.

Федора ударила коленом, потом боднула Гамильтона в подбородок, а когда он, застонав, выпустил ее, откатилась на край постели и села. Грегори глядел на нее, и кажется, боль немного прочистила его разум. Глаза были шальные, почти безумные, но – человеческие.

– Вы…

Федора потерла лоб. Ну и крепкая же у вас челюсть, мистер Гамильтон!

– Вы, это вы, мистер Гамильтон? – спросила она. Такая же глупость в сложившихся обстоятельствах, как и вопрос «сколько пальцев я показываю».

– Я… не знаю… – проговорил Грегори Гамильтон. Вид у него был растерянный. Сжав обеими руками голову, он застонал.

– Послушайте. – Федора придвинулась ближе, заглядывая ему в глаза. Только бы Грегори не ушел, только бы не столкнуться опять с той жуткой мертвой вечностью. С вечностью договориться невозможно. – Мистер Гамильтон, Грегори, вы – не ее игрушка. Она одурманила вас, окрутила, пила ваши силы. Вы для нее – источник молодости. Сопротивляйтесь, если хотите жить.

– Иначе эта Цирцея превратит меня в свинью? – пробормотал Грегори.

– О нет, – рассмеялась Федора. – Цирцея – это я. Иногда превращаю мужчин в свиней, а иногда – даю добрые советы.

– Как спуститься в ад? – спросил Грегори, прислонившись к столбику кровати. Лицо его было бледным, почти совсем бескровным.

– В Аид, – поправила Федора. – В Аид.

– Кажется, я уже готов. – Грегори прикрыл глаза, уронил обе руки на колени.

Безвольные его кисти казались мертвыми рыбами. Это странное сравнение неприятно кольнуло Федору. Протянув руку, она коснулась кожи мужчины. Теперь он был холоден, покрыт испариной, осклиз и дышал тяжело, точно вытащенное на берег морское чудовище. И становился все бледнее.

Поединок наскучил Дженет, и она решила избавиться от игрушки.

– Послушайте, Грегори. – Федора подсела ближе. – Взгляните на меня!

Пришлось ущипнуть мужчину, чтобы он поднял голову и кое-как сфокусировал взгляд.