Книга Господин горных дорог, страница 4 – Дарья Иорданская

Да, семейная жизнь с чужаком не сахар, но мысли об убийстве больше не приходили в голову Келе. Ни днем, когда под презрительным взглядом мужа она пыталась вести их скудное хозяйство, ни ночью, когда она вынуждена была терпеть его ласки. Хветродуй-младшой следом за луной шел на убыль, приближалась Духова ночь, когда наступает зима и Дикая охота* с разбегу выезжает на свои угодья.

Отец Афоний называл этот порубежник днем Всех Святых и корил горожан за темноту и суеверие, ведь святые завсегда спасут страждущих от бесов. Крестьяне торопливо крестились и продолжали мастерить обереги. За полседмицы до Духовой ночи Кела взяла баночку с белой краской и принялась поновлять защитный знак над дверью.

— Неужели нечисть осмеливается тронуть ведьму? — услышала она голос Григора.

Чужак — ее муж — сидел на крыльце, следя глазами за извилистым путем кисти.

— Писание говорит, что черти уносят душу ведьмы в ад, — по возможности любезно ответила Кела.

— Вы здесь не верите в Писание, — возразил Григор. — Верите черт знает во что.

Кела сделала последний завиток и начала спускаться, но одна из ступенек, видимо, совсем прогнившая, обломилась. Выронив банке, Кела со вскриком попыталась нащупать опору. Холодныекрепкие руки вовремя подхватили ее. Вид у Григора был немного разозленный.

— Убиться вздумала… жена?

Он никогда не звал ее по имени. Кела выпуталась из цепких объятий и взялась за лестницу. Три ступеньки и впрямь превратились в труху. Их нужно было заменить еще летом, но руки не доходили. Кела убрала лестницу в сарай, кое-как собрала с дороги разлившуюся краску и ушла готовить обед. Даже забыла поблагодарить мужа, хотя было за что.

В Духову ночь, чтобы высказать свое расположение, староста позвал Григора на праздник последнего Костра. Даже прислал в дом красивые одежды, вызвавшие у Григора привычную брезгливость. Тем не менее, Кела отгладила их, разложила на лавке и отправилась спать.

Григор в эту ночь не трогал ее, можно было бы отдохнуть, но сон как назло не шел. А стоило забыться на несколько минут, начинались кошмары. Уже под утро пригрезилось огромное маковое поле, а посреди него — страшное пугало с головой-тыквой. Оно покачивалось на ветру, скрипя, и глаза у него горели, как уголья. И вдруг оно завращало глазами и взревело: «Какова мать, такова и дочь!». Кела подскочила, вытирая с лица пот. Было еще темно, и Григор крепко спал, свернувшись под одеялом калачиком. Черты его лица заострились, как у покойника, отчего Келе стало страшно. Она коснулась щеки мужа, чтобы убедиться, что он живой и настоящий, а не подменок-чурбан. Хотя, он и так чурбан.

Прикосновение разбудило Григора, и он удивленно заморгал.

— Ты чего? Что тебя напугало?

Неужели он так хорошо видит в темноте? Или просто угадал в ее действиях страх, а не, скажем, похоть? Кела быстро отдернула руку и отодвинулась.

— Мне приснился дурной сон. Просто хотела убедиться, что ты жив. Что не покойник.

— Разве ты не этого хочешь, а, жена? — усмехнулся Григор.

— Вовсе нет, — Кела надулась и поспешила отвернуться.

На плечо ей легла привычно холодная узкая ладонь, мягко пожимая, и Григор прошептал в самое ухо:

— Сны, это сущие пустяки. Вот маковое поле, скажем, к дождю. А тыквенная голова — к граду по числу семечек.