Книга Во имя Абартона, страница 88 – Дарья Иорданская

— Боюсь, музей придется пока закрыть, — сказал ректор, оглядываясь по сторонам. — До окончания расследования.

— Что ж, у меня будет больше времени на составление экзаменационных вопросов в этом году, — кривовато улыбнулась Мэб. — И я сделаю это в своем кабинете дома. Давненько я там не работала, честное слово. А там, между прочим, не пахнет пылью, как здесь.

— Вы с профессором Эншо решили свои… — ректор кашлянул, — кхм, территориальные вопросы?

Мэб вскинула брови. Она подозревала, что в тайне вон Грев наслаждается, наблюдая за их с Реджинальдом войной, но до сего момента и не подозревала, что он так хорошо обо всем осведомлен. У них и в самом деле были «территориальные», как сказал ректор, вопросы. Они делили дом, иногда буквально, физически, оттого гостиная и библиотека выглядели откровенно нелепо. Казалось бы, такой пустяк, но Мэб встревожилась. Что еще знает ректор?

— Да, вполне, — сказала она наконец. — Прошу меня простить, ректор, я пойду. Не буду мешать Кэрью и его ребятам.

Покидая музейное здание, Мэб прошлась по комнатам и пришла к неутешительному выводу: если в чем она и может помешать университетской полиции, так это бездельничать. В то, что они найдут злоумышленника, она сомневалась. Она сомневалась даже в том, что люди Кэрью будут его искать.

За час с небольшим Реджинальд почти закончил с самыми сложными и ценными амулетами — именными. У него не было ни крови, ни волос студентов, так что полагаться приходилось на собственные ощущения. Если бы в кухню зашел сейчас старый профессор Лири, то одобрительно похлопал бы по плечу, назвал «идиотическим гением», было у него для талантливых любимцев такое ласковое прозвище, а потом, скорее всего, сдал комиссии по этике. То, что делал Реджинальд, этике полностью противоречило, и оставалось только утешать себя, что именные амулеты помогут вычислить преступника, защитить Абартон и сделать все это тихо, избегая скандалы. Комиссия по этике любила скандалы еще меньше, чем профессоров-нарушителей. Реджинальд как раз закончил зачаровывать свои наручные часы, когда пришло странное чувство тревоги. Словно холодок пробежал по коже, заставляя мельчайшие волоски встать дыбом. Ледяная рука сжала сердце, и стало вдруг тоскливо и страшно. Что-то темное мелькнуло в углах кухни. Реджинальд моргнул, прогоняя наваждение, сделал несколько вдохов и выдохов, размеренных, как учили на занятиях лечебной гимнастикой еще в студенческие годы, но так до конца и не смог избавиться от этого неприятного чувства.

Скрипнула входная дверь. До сей поры она открывалась бесшумно, а тут вдруг решила скрипнуть, испытывая терпение Реджинальда. Он обернулся.

Леди Мэб была бледна и темна лицом, лоб ее прорезала глубокая морщина. В растрепанных волосах запуталась паутина. Платье ее также было в пыли и паутине, а к груди женщина прижимала небольшой, чернилами испятнанный сверток. Снова сердце сжала та же ледяная рука и, едва ли понимая, что же делает, Реджинальд шагнул — кухня была совсем крошечной, а теперь, кажется, стала еще меньше, и обнял Мэб за шею.

— Простите, — сказала она, протягивая сверток.

Под пальцами были мягкие волосы, и в то же время Реджинальд словно бы коснулся мелких осколков стекла, грубых щепок, мятой бумаги. Словно ощутил то, что совсем недавно чувствовала сама Мэб. Связь. Проклятое зелье.