Книга Спасите, меня держат в тюряге, страница 94 – Дональд Уэстлейк

Выдав эту тираду, Фил покинул закусочную и отправился прямикомв тюрьму, где следующие три дня пролежал в постели. Но все мы знали – в понедельник, четырнадцатого марта, мы снова соберёмся в этой закусочной.

Помимо всё нарастающего страха перед Филом, я чувствовал, что запас моих уловок снова подходит к концу.

И в придачу обнаружился ещё один из тех чёртовых призывов о спасении из тюряги.

После появления в моей жизни Мариан и собственной квартиры, я предпочитал ночевать за пределами тюремных стен, днём прикрывая других членов группы, выходящих на ту сторону. Поэтому в тот день я обедал в столовой – именно во время обеда всё и произошло. Хорошо, что в этот момент я находился в тюрьме, потому что меня немедленно вызвали в кабинет начальника.

Когда Стоун привёл меня в кабинет, начальник тюрьмы Гадмор выглядел рассерженным не на шутку. Я не сразу понял, ярится он на меня или на большую пластиковую бутылку из-под шампуня, по стенкам которой на поверхность стола стекал борщ с говядиной. Я только что ел этот суп – мне наливали его из здоровенного котла, что использовали на раздаче в столовой.

Оказалось, начальник сердится на нас обоих. Глядя на меня в упор, он спросил:

– Знаешь, какой сегодня день, Кюнт?

Боже мой, несмотря на раздражение, он произнёс мою фамилию правильно.

Сегодня был понедельник, седьмое марта. После недолгого замешательства я так ему и ответил. Гадмор кивнул, и мне показалось, что сквозь его негодование проступила печаль – но я знал, что на самом деле он просто кипит от злости. Печаль была показная.

– Прошло ровно два месяца и два дня с тех пор, как я вернул тебе привилегии, – произнёс начальник.

Когда Стоун пришёл за мной, чтобы отвести в кабинет начальника тюрьмы, я волновался, но старался отогнать страх – ведь я не сделал ничего такого, о чём мог проведать Гадмор. Но мог сделать кто-то другой. По пути я старательно избегал мыслей о записках и надписях с призывом о помощи, но теперь понял – худшее случилось.

С чувством ледяной неотвратимости, я сказал:

– Ещё одно сообщение.

– Очень смешно, Кюнт, – отозвался Гадмор и указал на бутылку из-под шампуня. – Должен признать, в этой выходке есть своя комическая сторона.

– Не понимаю, о чём вы говорите, сэр, – сказал я.

– О бутылке, которую нашли плавающей в котле с борщом, – пояснил он. Затем протянул мне потрёпанный клочок бежевой бумаги. – С этим посланием внутри!

Всё то же старое сообщение, на этот раз нацарапанное карандашом на оторванном клочке бежевого бумажного пакета.

– Записка была в бутылке? – спросил я.

– Ради Бога, Кюнт, – сказал он.– Либо ты искусный лжец, либо в тюрьме завёлся твой подражатель. Хотел бы я понять: что, чёрт возьми, у тебя в голове?

– Я и сам бы этого хотел, – ответил я, имея в виду свою невиновность в проделке с бутылкой. Но почти сразу я вспомнил о том, что ещёобнаружит начальник в моей голове, если туда заглянет, и почувствовал, что у меня начинает подёргиваться щека.

Нет, нет! Если я начну моргать, дёргаться и чесаться – он ни за что мне не поверит! Чтобы отвлечься – не заботясь о том, что мои оправдания могут прозвучать слишком резко, ведь главное было вернуть самоконтроль – я уверенно заявил:

– Сэр, если бы вы могли заглянуть ко мне в голову, то убедились бы, что с декабря прошлого года, ещё до того, как вы лишили меня привилегий, я не устраивал ни единого розыгрыша.