Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 27 – Ариэль Дорфман

Нет, я не стану пятнать мое воспоминание об том умиротворении их шутками.

Вместо этого я встал, подошел к клавикордам, которые благосклонно слушали меня с самого моего появления на Дин-стрит. Клавиатура знала, что я задумал, приветствовала меня черным и белым – черными нотами на белой бумаге, где я как-то раз еще до пяти лет впервые сотворил волшебство. Мой отец не поверил, когда сестра сообщила ему, что я сочинил мелодию, даже после того, как я сымпровизировал вариации. «Чья это мелодия?» – спросил он. «Как такое возможно?» – спросил он. «Сыграй еще раз», – потребовал он. А потом заплакал – папа заплакал, позвал мою мать, и она тоже начала плакать.

И вот теперь они, эти леди и джентльмены, которые находили меня таким забавным и смешным, они все плакали – все собравшиеся.

Я встал из-за инструмента, чуть поклонился, словно прося мне не хлопать, вернулся за стол.

– Моя первая соната, – сказал я. – Написана, когда мне все еще было четыре года. Моя первая встреча с музыкой.

Тут они немного оживились: леди меня приласкали, джентльмены похлопали по плечу, все негромко выразили свой восторг.

Только Бах промолчал.

Когда шум стих, он спросил:

– И та мелодия, которую ты только что сыграл, – откуда ты ее принес? Она жила в тебе, дожидалась, свернувшись в груди, с самого твоего рождения? Даже до твоего рождения?

Мой ментор словно читал мои мысли, знал, что подлинное воспоминание, настоящий вопрос прячутся гораздо глубже в истоке всего сущего, чем то, о чем говорила моя первая соната, – заставлял меня признаться, что я воспользовался этим бравурным исполнением, чтобы не рисковать обнародованием моей тайны про материнскую утробу.

Я ответил правдиво, но неполно:

– Не знаю, – сказал я.

Он не намерен был так легко оставить эту тему.

– Потому что это – самая большая близость к Богу, которая у тебя когда-либо будет, дитя. И ты ее помнишь, помогай тебе Бог, с той же чистотой, с которой ее пережил. Говорю тебе: в тот день ты видел лик Божий, сам того не зная. Ах, если бы тебе довелось повторить этот опыт уже взрослым, зрелым мужчиной, если бы…

Он замолчал.

Я не знал, что сказать.

Абель знал: он объяснил, какой опыт извлек из музыки, и не намерен был его забывать.

– Хватит разговоров об ангелах и облаках! – вскричал он. – Мы здесь для того, чтобы веселиться, а не причащаться. Я вот что хочу сказать, дорогой мой Бах: ты знаешь хоть одного человека, который хотя бы приблизился к тому, о чем ты говоришь, – хоть кого-то?

Мой друг Кристель вздохнул.

– Возможно, одного. Одного человека или, возможно, двух, – проговорил он. – Но ты прав. Игра должна была привести нас не к этому. Вопрос к нашим судьям: кому должна достаться цепочка для часов?

И, конечно, я победил.

Я. Вофель. Вольфгангерль. Вольфганг Хризостом Амадей Моцарт. Любимец Бога.

Позже, уже в постели, я спросил себя, не был ли результат подстроен руками человека. Не стало ли это наградой не моему исполнению или превосходной памяти, а результатом хитрости моего друга и спасителя Иоганна Кристиана Баха. Когда миссис Анджело объявила победителя, а миледи Танет вручила мне цепочку со смачным поцелуем – даже с двумя, в каждую щеку, – я поймал заговорщическое переглядывание маэстро и графа, снисходительную улыбку. Наверное, они с самого начала знали, что я выиграю, убедили всех подыгрывать так, чтобы моя победа не выглядела неизбежной, чтобы я не почувствовал себя униженным.