Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 31 – Ариэль Дорфман

Я проснулся, и Господь не забрал меня – и настало время исполнить мое обещание, испытать свою отвагу на крепость.

Мне надо выбирать между тем, что я предам: доверие моего ментора или самого себя.

Случай представился сразу после завтрака.

– Тейлор? Тейлор? Опять? Снова?

Его ярость, к счастью, была направлена не на меня, а на «тех, кто лезет не свои дела», как он выразился.

Мне едва удалось передать послание Джека Тейлора целиком. Только что я познакомился с ним и с его сыном, что они показались людьми достойными и что они умоляют его принять шевалье, чтобы…

Тут его гнев излился, словно вулканическая лава.

– Сначала тот старый жулик, а теперь – его сын! Использовать ребенка, чтобы ко мне подобраться! Что за наглость! Что за семейство разбойников, шайка негодяев, род мошенников и шарлатанов!

Я был не готов легко сдаться.

– Но, дорогой мой сударь, дражайший маэстро, что они вам сделали, чтобы заслужить столь суровые слова?

Он тепло посмотрел на меня.

– Ах, мой мальчик, мой маленький мальчик, столь незнакомый с пороками мира! Помнишь те вещи моего отца, которые мы играли вчера вечером после обеда?

Разве я мог забыть? Разве могу когда-нибудь забыть?

После того как Клементина спела мою арию, а я в четыре руки сыграл с моим ментором на фортепиано, а потом исполнил собравшемуся обществу одно из моих собственных сочинений, после того как выслушал похвалы и, конечно же, получил табакерку (она вся была инкрустирована золотом, да—да!), когда наши гости уже готовы были перебраться в особняк Анджело, чтобы продолжить свои развлечения, Лондонский Бах повелительно вскинул руку, не допуская возражений.

– Милорд, вы пожелали услышать какие-нибудь мелкие вещи моего отца, Иоганна Себастьяна Баха, и я предложил, чтобы наш юный вундеркинд удовлетворил ваше любопытство. Ну вот две вещи. Давай, Вольфганг, посмотрим, как ты справляешься с контрапунктными этюдами, которые мой отец оставил нам для развлечения и удивления.

Он положил передо мной листок, озаглавленный «Искусство фуги, Контрапункт IV».

Назвать его божественным не было бы оскорбительно для Бога.

В нем его собственная мелодия уходила в некую вечность: каждая нота ступала на следующую прозрачность, сбегая из предшествующего аккорда, а потом уступала ему, словно звезды, желающие стать солнцем, чтобы само солнце могло ласково поглотить их и луну заодно, – цепь тихого огня, горящего светом настолько нежным и ярким, что ошеломила нас всех.

Когда я закончил, воцарилась тишина – такая тишина, какая должна была царить до того, как сам Господь решил создать все сущее, – тишина, к которой нам всем предстоит вернуться, но успокоенными (по крайней мере, услышавшими ту фугу) тем, что мы отправимся куда-то еще. А пока было это утешение, это отрицание смерти.

Они знали, лорд Танет и его жена, они теперь знали, как и я, кто такой Иоганн Себастьян Бах.

И тут его сын поставил передо мной другой опус – на этот раз «Контрапункт XIV», еще более решительно прекрасный. Эта фуга все вилась и вилась в поисках звука и зрелища, превосходящего то, что мы только что услышали, что я только что сыграл. Она длилась и длилась, и мне хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась, мне хотелось продолжать преследование того видения за каждой ночью бытия, мне и моим слушателям хотелось никогда не прекращать этот поиск, покуда мы свершаем путь как бессмертные души. Мы прикасались к этому намеку на вечность в цветках и тенях, нам хотелось никогда не лишаться большего, большего и большего.